Наследие разума

Глава 41

И когда время, отмерявшее мгновения до неизбежной кровавой развязки, казалось, замерло, застыв в предвкушении ужаса, волк, этот чёрный предвестник последнего мгновения, ещё раз окинул свою дрожащую добычу взглядом, полным ледяного, нечеловеческого презрения. В его глазах, сверкавших в полумраке, словно осколки замерзшей преисподней, не было и тени сомнения, лишь холодная, расчётливая жестокость хищника, наслаждающегося агонией жертвы. Затем, сжавшись в тугой узел концентрированной ярости, он превратился в размытое чёрное пятно, молниеносным, сверхбыстрым рывком устремившись к Аракулю. Скорость была такова, что воздух вокруг него, казалось, треснул от напряжения.

Аракуль, парализованный первобытным ужасом, каким-то невероятным, почти божественным чудом или инстинктом, сумел дёрнуться, извернуться в самый последний момент. Чудовищные челюсти, способные перекусить толстое бревно, щёлкнули в каких-то сантиметрах от его горла, обдав лицо волной горячего, зловонного дыхания, пахнущего гнилью и свежей кровью. Но даже это чудо имело свою цену. Он не успел увернуться полностью. Лапа исполинского зверя с острыми, как лезвия, когтями успела прочертить глубокую борозду по его лицу. Аракуль ощутил это не столько как боль, сколько как внезапный, испепеляющий жар, за которым последовал ледяной поток. Кровь, густая и тёплая, хлынула водопадом, заливая его глаза, забивая ноздри, превращая мир в багровое, пульсирующее марево.

Но на осознание этого, на страх перед раной не было ни секунды. Следующее, что Аракуль понял, не веря своим глазам, не веря самому факту своего существования в этом кошмаре, — это то, что он каким-то непостижимым образом очутился на спине чудовища. Рывок волка был настолько силен, а уклонение Аракуля таким отчаянным, что инерция забросила его на широкую, покрытую жёсткой, как проволока, шерстью спину зверя. Руки, действуя независимо от парализованного ужасом разума, инстинктивно сомкнулись на массивной шее волка, пальцы впились в густой мех, пытаясь найти хоть какую-то опору.

В ледяных голубых глазах черного волка на кратчайшее, почти неуловимое мгновение, промелькнуло нечто, отдалённо напоминающее изумление. Словно сама мысль о том, что жалкая добыча осмелилась оказать такое нелепое сопротивление, была для него немыслима, кощунственна. Но это изумление тут же сменилось всепоглощающей, вулканической яростью. Он рассвирепел. Вся шерсть на нем вздыбилась, превратив его в ещё более гротескное, устрашающее создание. Ужасающий звериный оскал обнажил ряды кинжально-острых зубов, с которых капала слюна. Из глубин его исполинской груди вырвался рёв — не просто рычание хищника, а громоподобный, сотрясающий землю вопль первобытного ужаса. Его голубые, ледяные глаза, казалось, налились кровью, превратившись в два багровых угля, пылающих неутолимой жаждой убийства.

Исполинская тварь что есть мочи начала стряхивать с себя незваного седока. Это была не просто попытка избавиться от помехи, это был яростный танец кошмара. Волк взбрыкивал, мотал головой из стороны в сторону с такой силой, что Аракуля едва не отрывало от его спины, как беспомощную тряпичную куклу. Его внутренности, казалось, превратились в один тугой, болезненный узел, а каждый мускул кричал от нечеловеческого напряжения. Мир вокруг превратился в размытую карусель, проносящуюся перед глазами с головокружительной скоростью.

Аракуль держался из последних сил, вцепившись в шерсть так, что ногти трещали и ломались. Волк швырял его из стороны в сторону с такой яростью, что позвоночник Аракуля, казалось, вот-вот переломится. И тут, в один из особо резких рывков, одна рука Аракуля, ослабевшая от боли и напряжения, соскользнула с мокрой от пота и крови шеи волка. Он отчаянно попытался ухватиться снова, но пальцы лишь беспомощно проехались по скользкой шерсти. Аракуль уже было потерял всякую, даже самую призрачную надежду. Холодное дыхание отчаяния коснулось его души.

В этот момент волк, почувствовав ослабление хватки, совершил немыслимое. Он выгнул шею почти на сто восемьдесят градусов, его морда, искажённая гримасой сатанинской ярости, оказалась прямо перед лицом Аракуля. Огромная, зубастая пасть, источающая смрад беспощадности, уже открылась для финального, сокрушительного укуса. Аракуль видел каждый клык, каждый изгиб десен, чувствовал горячее, прерывистое дыхание монстра на своей коже. Конец был близок, неизбежен.

Но в самый последний момент, когда челюсти уже рванули в его направлении, Аракуль, движимый последним, отчаянным инстинктом выживания, освободившейся рукой судорожно вцепился ему в верхнюю челюсть, пальцы его соскользнули по влажным деснам и уперлись в кость. Второй рукой, все еще судорожно сжимавшей шерсть, он изловчился и ухватился за нижнюю челюсть зверя. И затем, собрав остатки сил, он начал раздвигать руки в разные стороны, пытаясь раскрыть чудовищную пасть, не дать ей сомкнуться и разорвать его на куски.

Волк, ошеломленный такой дерзостью, на мгновение замер, но тут же с новой силой попытался сомкнуть челюсти. Давление было неимоверным. Мышцы на руках Аракуля горели огнём, суставы трещали. Кровь, его собственная кровь, смешанная со слюной волка, заливала ему руки, делая их скользкими. Всё лицо, всё тело было залито его же кровью, он чувствовал её липкость, её запах. Он понимал, что это его последний шанс, последний рывок, последняя ставка в этой жестокой схватке. Он должен был сделать это сейчас или у него больше не будет шансов.

Собрав в себе всю оставшуюся волю, всю ярость, весь страх и отчаяние, он дернул свои руки в разные стороны со всей нечеловеческой силой, на которую только был способен его измученный организм.

Послышался хруст. Глухой, страшный, тошнотворный. Звук ломающихся костей, рвущихся сухожилий. Чёрный волк взревел. Это был не прежний яростный рёв, а истошный, булькающий, глухой вой, полный невыносимой боли и ужаса. Из его пасти хлынула тёмная кровь.

А Аракуль, не давая ему опомниться, схватил его одной рукой за затылок, там, где череп соединялся с позвоночником, а вторую руку, все еще покрытую кровью, оставил на верхней челюсти, словно рычаг. Прилагая все свои силы, которых почти не осталось, он молниеносным, отчаянным движением повернул голову волка в противоположную сторону, с чудовищным хрустом сворачивая тому шею.