Наследие разума

Глава 47

Мрак, густой и липкий, окутывал подножие горы Штрагозар. Воздух, тяжёлый и неподвижный, давил на лёгкие, пах сырой землей, древним камнем и затаённым ужасом. Адель стоял, вглядываясь в исполинскую тушу горы, что чернела на фоне предгрозового, багровеющего неба. Каждая складка на её каменном теле казалась злобной морщиной. Внутри у Аделя всё сжалось в ледяной комок, но лицо его было маской несгибаемой воли. Он долго взвешивал каждый свой шаг, каждое слово, просчитывая этот дьявольский гамбит, где ставкой были его дети. Наконец голос его, хриплый, но твёрдый, разорвал гнетущую тишину:

— Я готов на твои условия.

По каменному телу горы прошла едва заметная дрожь, словно от глубокого, утробного вздоха. Затем из недр донесся скрежет, будто гигантские жернова провернулись, появилась ухмылка, и чудовищный рот скалы исказился в самодовольной улыбке. В этой жуткой гримасе сквозило не просто предвкушение победы, а древняя, первобытная злоба, наслаждающаяся своим успехом.

— Превосходно! — прогрохотал голос Штрагозара, подобный обвалу камней. — Ты сделал единственно верный выбор, примитивное существо.

Адель не дрогнул. Решение было принято. Но червь сомнения, ядовитый и беспощадный, грыз его изнутри. Одна мысль, как будто раскаленный металл, впивалась в мозг: гора не должна его обмануть. Дети. Они должны быть свободны, чего бы это ему ни стоило. Он с трудом подавил дрожь в голосе, глядя в тёмный круг, который служил глазом, сказал:

— Покажи мне моих детей. Докажи, что они у тебя. Что они живы… и невредимы.

Казалось, гора на мгновение задумалась, внутри неё что-то заворочалось, недовольно издавая глухие, утробные звуки. Затем зловещий рокот сотряс землю:

— Подойди ближе к моему зеву, ничтожная букашка. Я явлю тебе твоё сокровище.

Без тени страха, лишь с глухой, сосущей тоской в сердце, Адель шагнул вперёд, к тому месту, где каменные глыбы, острые и массивные, смыкались, образуя подобие чудовищных зубов, преграждающих вход в пещеру. Едва он приблизился, как земля под ногами содрогнулась. Невыносимый скрежет, от которого закладывало уши и стыла кровь в жилах, нарастал. Скальная порода вокруг его ног ожила, оплетая ноги, словно каменные змеи, сжимая до боли, поднимаясь до колен, намертво пригвождая к месту. Он стал частью этого древнего, враждебного ландшафта. А затем гигантские каменные зубы, со стоном и скрежетом, начали медленно расходиться в стороны, приоткрывая чёрный, смрадный вход в пещеру — ровно настолько, чтобы можно было заглянуть внутрь, но недостаточно, чтобы кто-либо мог вырваться наружу.

И там, в полумраке, дрожащие и испуганные, стояли его дети. Все четверо. Увидев отца, они ринулись к щели, их руки тщетно царапали холодный камень.

— Папочка, ты пришёл! — изможденный, едва слышный стон сорвался с губ средней, Рухель, её личико было бледным и осунувшимся.

— Спаси нас, отец! — пробубнил Абалин, пытаясь казаться храбрым, но голос его предательски дрожал.

— Что ты будешь делать? — тоненьким, как писк птенца, голоском спросила самая младшая, Ариерель, её огромные глаза были полны ужаса.

Но голос Аракуля, прозвучал неожиданно твердо, хоть и сдавленно от слёз:

— Я всё слышал, отец! Не делай этого! Прошу тебя!

Взгляд Аделя впился в лицо Аракуля. Глубокий шрам пересекал щеку и лоб мальчика, багровея на бледной коже. Но не это поразило Аделя до глубины души. На мощных плечах сына покоилась грубая, иссиня-чёрная шкура. Адель замер. Он знал, чья это шкура. И внезапное, страшное озарение пронзило его — он понял, откуда этот шрам. Взгляд его метнулся к руке Аракуля, крепко сжимавшей большой, острый, желтоватый клык… клык чёрного волка. Сначала ледяной ужас сковал его сердце, а затем волна великой, горькой гордости поднялась в нём. Ему не нужно было слов. Он всё понял. И Аракуль, поймав его взгляд, тоже понял. В его глазах на мгновение вспыхнула сильная решимость, отражение отцовской воли.

В этот миг гора вновь содрогнулась, и каменный голос, теперь с нотками нетерпеливой злобы и хищного предвкушения, обрушился на них:

— Ну что, человек? Ты готов к обмену? Твоя могучая сила на их жалкие жизни?

Адель медленно поднял голову. Его взгляд, суровый, немигающий, упёрся в единственный гигантский чёрный глаз Штрагозара — бездонную манящую тьму. Долго, целую вечность, они смотрели друг на друга. Во взгляде Аделя не было ни страха, ни боли — лишь стальная, несокрушимая решимость человека, идущего без каких-либо сомнений. Он коротко, но уверенно кивнул. Затем опустил голову, глядя на своих детей, и голос его, неожиданно мягкий, полный бесконечной нежности и боли, прошелестел:

— Я очень люблю вас, мои дорогие!

И в тот же миг небеса будто взорвались. Оглушительный раскат грома прокатился над миром, молнии слепыми зигзагами вспороли багровое небо, но ни единой капли дождя не упало на каменную землю. Штрагозар казалось, увеличился, налился силой, его каменные щеки раздулись, всё равно что от неимоверного усилия. И внезапно вход-пасть распахнулся шире, послышался отвратительный, смачный звук — это был мощный плевок. Все четверо детей, выброшенные как из пращи, вылетели из пещеры, пролетев десяток шагов, и рухнули на землю, кашляя и плача.

Почти в то же мгновение каменные оковы на ногах Аделя рассыпались в каменную пыль, и Штрагозар с чудовищной силой начал всасывать в себя воздух. Образовался неумолимый поток, которому Адель не мог, да и не пытался сопротивляться. Его подняло в воздух и швырнуло в зияющую пасть, где он с глухим стуком рухнул на холодный, каменный пол пещеры. А следом с оглушительным, финальным скрежетом и лязгом, каменные зубы сомкнулись, погружая окружающее пространство в абсолютный мрак и отрезая от мира живых. Это был звук захлопнувшейся пасти, звук бесповоротной жертвы.

Багровое тревожное зарево едва пробивалось сквозь узкий лаз в древнюю пещеру, где Адель оказался в леденящем душу уединении с самой горой Штрагозар. Это был не камень, не бездушная скала, это было мыслящее чудовище, чьё дыхание было воздухом, а голос — гулом каменных недр. И этот голос, низкий, вибрирующий, заполнил собой всё пространство, казалось, он исходил отовсюду — от влажных стен, от свода, теряющегося во тьме, от самого воздуха, ставшего вдруг тяжёлым и давящим.