Наследница Бога Смерти

Новое начало?

Комната встречает меня тишиной. Не той уютной, бархатной тишиной, в которую хочется завернуться, как в мягкое одеяло после долгого дня. Нет. Эта тишина — плотная, вязкая и глухая. Она давит на барабанные перепонки, как толща воды.

Щелчок замка звучит как выстрел. Я прислоняюсь спиной к двери, закрывая глаза. Дерево под лопатками холодное, шершавое и твердое. Этот холод медленно просачивается сквозь тонкую ткань блузки, впивается в кожу, проникает в мышцы, пытаясь заморозить пульсирующую боль в плече.

Но боль не уходит. Она живет своей жизнью. Плечо горит огнем. Там, под тканью, расцветает гематома, и содранная кожа печет так, будто меня прижгли раскаленным железом. Каждое движение грудной клетки отдается резкой вспышкой, похожей на удар электрического ската.

Я думаю о них. О магах. У тех, в чьих жилах течет сила, раны затягиваются быстро.

Я видела это: золотистое или голубоватое свечение, пробегающее по коже, запах озона — и через минуту на месте пореза остается лишь розовая полоска новой кожи. Их тела — совершенные механизмы, которые сама стихия ласкает, лечит и бережет. У меня нет такой привилегии. У меня нет стихии. Нет защиты.

У меня — нет ничего.

Я медленно подхожу к кровати. Каждый шаг отдается в позвоночнике. Я сажусь на край жесткого матраса, и кровать жалобно скрипит. Нужно снять блузку. Нужно промыть рану. Я тянусь к пуговицам дрожащими пальцами, но ткань присохла к ране. Я дергаю — совсем чуть-чуть — и воздух со свистом влетает в легкие сквозь сжатые зубы. Боль пронзает плечо раскаленной иглой, доходя до самой шеи. Перед глазами плывут темные круги.

Я опускаю руки. Не сейчас. Пусть болит.

Почему так невыносимо? Не плечо. Не ссадина. Болит где-то глубже. В груди, под ребрами, там, где должно быть безопасно. Физическая боль понятна. Удар — синяк. Порез — кровь. Я знала, что Академия будет полем битвы. Я готовила себя к синякам. Но я не готовилась к пустоте в его глазах.

Я закрываю глаза, и темнота под веками тут же рисует его лицо. Каэль.

В памяти всплывает другой образ: его улыбка, когда он учил меня держать деревянный меч в саду дома. Теплые руки, взъерошивающие мне волосы. Голос, обещающий защиту. А сегодня... Я видела, как его взгляд скользнул по моей ране. По багровому пятну на рукаве. Он видел, как меня трясло. Он видел. И ничего. Абсолютный ноль. Он прошел мимо, даже не сбив дыхания. Его равнодушие было страшнее удара Кайрена. Кайрен хотел причинить боль — значит, он меня заметил. Каэль прошел сквозь меня, как сквозь туман. Для него я перестала существовать. Как будто я — никто. Ошибка природы. Пустое место.

Я осторожно ложусь на бок, поджимая ноги к груди, пытаясь свернуться в комок, стать меньше, исчезнуть. Плечо ноет монотонно и тоскливо, будто внутри застрял осколок льда, отравляющий кровь холодом. Слезы подступают к горлу горячим, горьким комом. Глаза щиплет.

— Не плачь, — шепчу я в пыльную подушку. Голос ломается, звучит жалко. — Не смей. Не из-за них. Не из-за него.

Но одиночество в этой комнате почти осязаемо. Оно садится на край кровати, кладет тяжелую ладонь мне на грудь, мешая дышать. Оно шепчет, что так будет всегда. Что в этом огромном замке, полном людей, магии и голосов, нет ни одной души, которой было бы не все равно, проснусь ли я завтра.

Я не знаю, когда проваливаюсь в сон. Тело сдается раньше разума. Просто в какой-то момент боль становится глуше, а темнота комнаты густеет, превращаясь в черный, беззвездный океан. Я позволяю ему накрыть меня с головой. Там, на дне этого сна, нет ни магии, ни принцев, ни братьев, ставших чужими. Только тишина.

***

Темнота здесь иная. Не та, что прячется по углам пыльных коридоров, и не та, что замирает в глазах равнодушных статуй. Эта темнота — мягкая, живая, бархатистая. Она обнимает меня, как теплая вода в глубоком лесном озере, в которой можно раствориться без остатка, позволив течению унести всю грязь и боль прошедшего дня.

Здесь нет притяжения. Нет тяжести в ногах. Нет свинцового камня на груди. Даже пульсирующая рана на плече затихает, растворяясь в этом блаженном небытии. Только покой — глубокий, густой, как ночь перед первым снегопадом, когда мир замирает в ожидании чуда.

И в этой абсолютной, ватной тишине рождается звук. Сначала он едва различим, словно далекий гул подземной реки. Но с каждым мгновением он становится ближе. Глубже. Насыщеннее. Это голос. Мужской, низкий, вибрирующий.

— Держись, малышка... — слова не просто слышны, они проходят сквозь меня теплой волной. — Еще немного. Ты справишься. Я помогу.

Я пытаюсь обернуться — здесь, в этом пространстве без стен и пола, движение дается легко, одной лишь мыслью. Но вокруг только бесконечный, струящийся туман. Плотный, как шелк, и непроницаемый.

— Кто ты? — спрашиваю я. Мой собственный голос звучит странно — глухо и тягуче, будто я говорю сквозь толщу воды. Слова тонут в тумане, не вызывая эха.

Тишина меняется. Она перестает быть просто отсутствием звука — она становится внимательной. Осязаемой. Кажется, сама темнота прислушивается ко мне. А потом раздается смех. Он не злой, не насмешливый, как у тех, в коридоре. Это теплый, рокочущий звук, от которого внутри разливается спокойствие. Смех существа, которое знает больше, чем говорит.

— Друг.

Это слово ложится на сознание как печать. В тот же миг я чувствую прикосновение. Невесомое, призрачное, но пугающе реальное. Словно невидимая ладонь накрывает мое больное плечо — именно там, где кожа была содрана о камень. Но вместо боли я чувствую тепло. Странное, покалывающее тепло, которое проникает под кожу, сшивая разорванные края, успокаивая горящую плоть.

— Я обязательно всё расскажу, — голос звучит теперь совсем рядом, у самого уха. Я чувствую фантомное дыхание, шевелящее волосы на виске. Спокойное, уверенное, пахнущее грозой и озоном. — Но позже…

Мне хочется схватить его за руку, удержать, увидеть лицо. Но тело не слушается. Темнота начинает густеть, удерживая меня в своих мягких, но сильных объятиях.