Наследница Бога Смерти

Сон и тихий вечер

Закат вливается в комнату густым, расплавленным золотом. Свет ползет по серым стенам, меняя очертания предметов, смягчая углы, превращая мою аскетичную келью в шкатулку из янтаря. Этот свет пытается согреть то, что внутри меня всё ещё мелко дрожит после случившегося.

Я лежу поверх одеяла, не шевелясь. Слушаю собственное дыхание — вдох, пауза, выдох. Оно всё ещё сбивается, спотыкается о воспоминания, пытаясь нащупать новый ритм в мире, который сегодня внезапно сошел с оси. Веки тяжелеют. Мысли становятся вязкими, текучими. Они давят на сознание мягко, но настойчиво, утягивая вниз. Я не сопротивляюсь. Реальность истончается, звуки Академии за окном глохнут, и я проваливаюсь в сон бесшумно, как падает перо на водную гладь.

***

Здесь нет времени. Темнота встречает меня как старый друг — не пугающим провалом, а теплым, бархатным коконом. Она плотная, живая, пахнущая озоном и покоем. Здесь нет боли в плече. Нет насмешливых взглядов. Нет страха быть собой. Здесь я могу просто дышать.

И в этой абсолютной, совершенной тишине снова рождается он. Голос. Он вибрирует не снаружи, а внутри меня, заполняя собой всё пространство. Теплый, низкий, рокочущий. Он обволакивает, словно тяжелый меховой плащ, наброшенный на озябшие плечи.

— Принцесса…

Слово касается сознания, как поцелуй ветра. В нём звучит странная смесь иронии и нежности. Так мог бы звать меня тот, кто видит во мне королеву, даже когда я в лохмотьях.

— Ты снова дрожишь, — продолжает он. Я слышу в его тоне улыбку — грустную, понимающую. — Опять пытаешься быть стальной, когда внутри всё кричит от страха.

Я хочу ответить, крикнуть, спросить, но губы не двигаются. Мое тело здесь соткано из тумана. Голос становится ближе. Настолько близко, что я чувствую фантомное тепло дыхания у своего виска.

— Не влюбляйся в него, малышка.

Эти слова звучат иначе. Резче. Тверже. Мир вокруг замирает. Даже тьма перестает струиться.

— Ты обожжёшься.

Фраза падает в тишину, как тяжелый камень в глубокий колодец. Круги от этого падения расходятся по моему сердцу острой, ноющей болью, будто кто-то надавил на свежий шрам.

— Он не для тебя, — шепчет голос, и теперь в нём слышится сталь. Собственническая, глухая. — И ты — не для него.

Я пытаюсь возразить.

Почему?

Я не собираюсь...

Я даже не знаю его...

Я просто...

Но голос мягко накрывает мои невысказанные мысли, гася их.

— Ты слишком хрупкая для его игр. Слишком честная. Слишком… настоящая. Ты — как оголенный нерв. А он…

Пауза. Тяжелая, теплая, полная невыразимой горечи.

— Он привык играть. Для него весь мир — сцена, а люди — куклы. Он — красивый фасад, за которым бездна.

Темнота вокруг начинает вибрировать, словно далекий подземный гул.

— Не дай ему приблизиться, слышишь? Не подпускай. Не дай ему сломать тебя. Ты и так слишком много пережила, чтобы стать чьим-то трофеем.

Я отчаянно хочу увидеть его. Повернуться. Схватить за руку, которой, кажется, он гладит меня по волосам. Спросить: Кто ты? Почему ты здесь? Откуда ты знаешь мою боль?

Но сон начинает таять. Темнота светлеет, рвется в клочья, растворяется, как утренний туман над рекой. Голос удаляется, оставляя после себя лишь эхо предупреждения и странное чувство потери. Я просыпаюсь.

***

Пробуждение похоже на удар. Я выныриваю из глубокой, вязкой черноты сна резко, с судорожным вдохом, словно тонула. Легкие горят, требуя кислорода. Сердце колотится о ребра так неистово, что кажется — еще удар, и оно сломает кости, чтобы вырваться наружу.

Комната тонет в густых тенях. Лишь луна, холодная и равнодушная, прорезает темноту узким серебряным лезвием, падающим на дощатый пол. Я сажусь рывком, обхватываю плечи руками, пытаясь унять крупную дрожь. Тело все еще там, в той бархатной тьме.

Что это было?

Предупреждение?

Голос все еще звучит в ушах — не как воспоминание, а как физическое ощущение. Теплый, низкий, пугающе родной. Он был так близко, что я до сих пор чувствую фантомное дыхание на своей щеке.

«Не влюбляйся в него…»

Эти слова вибрируют в груди болезненным, тревожным эхом.

«Ты обожжешься».

Я зажмуриваюсь, пытаясь вытряхнуть этот шепот из головы, но он въелся в подкорку.

И вдруг — звук. Тихий, деликатный стук в дверь. Я вздрагиваю всем телом, как натянутая струна, которую резко дернули. Нервы оголены, кожа слишком чувствительна. — Аэлина? — голос за дверью едва слышен.

— Ты не спишь?

Мираэль. Её голос действует как заземление. Мягкий, светлый, лишенный той темной, тягучей магии, что была во сне. Он реален. Я встаю. Ноги ватные, непослушные.

Делаю шаг, другой, отпираю замок.

Мираэль стоит на пороге, и в темном коридоре она кажется маленьким светлячком, сотканным из тепла. В руках она держит две дымящиеся кружки. Волосы слегка растрепаны, домашнее платье наброшено наспех, но в этом беспорядке она кажется еще более… живой.

— Можно? — спрашивает она почти шепотом, заглядывая мне в глаза. — Я увидела свет… то есть, мне показалось, что ты не спишь.

Я отступаю, пропуская её внутрь.

— Конечно.

Она входит осторожно, ступая мягко, будто боится нарушить хрупкое равновесие моего убежища. Останавливается посреди комнаты и оглядывается. Впервые я вижу свое жилище чужими глазами. Голые стены, узкая кровать со сбитым одеялом, шаткий стол. Здесь нет ничего личного. Ничего, что выдало бы во мне человека с прошлым. Только временное пристанище беглеца.

— Здесь так… тихо, — говорит Мираэль.

В её тоне нет осуждения, только легкая грусть. Она ставит кружки на стол. Пахнет мятой и медом — запах дома, которого у меня нет. Она поворачивается ко мне, и её лицо становится серьезным.

— Знаешь… я бы очень хотела с тобой подружиться, Аэлина. Я знаю, мы знакомы всего день, и я принцесса, а ты… ты кажешься такой закрытой. Но мне бы этого хотелось.