Наследница Бога Смерти

Две недели тишины и света

Следующие две недели пролетели не как дни, а как один долгий, теплый вздох. Время, обычно тягучее и колючее, вдруг изменило свой ход. Казалось, чья-то невидимая, заботливая рука взяла мою жизнь — изодранную, полную острых углов и тревоги — и аккуратно разгладила её, убрав все складки боли. Это было странно. Пугающе спокойно. Словно я попала в око тайфуна, где царит неестественная тишина, пока вокруг бушует мир.

Впервые у меня появилась подруга. Мираэль. Она была чудесной. Светлой, теплой, искренней — как утренний луч, который пробивается сквозь тяжелые грозовые тучи и делает мир чуть ярче, чем он был минуту назад. Мы проводили вместе каждую свободную минуту: делили завтраки, сидели плечом к плечу на лекциях, шептались в библиотеке, гуляли по саду, где воздух пах медом и скошенной травой. Мы смеялись над мелочами — такими простыми, что раньше я бы их даже не заметила. Она рассказывала о детстве во дворце, о смешных привычках гувернанток, о своей мечте учиться здесь. С ней было легко. С ней я забывала, что я — изгой.

И все же, как бы я ни старалась раствориться в этой новой, светлой дружбе, я не могла игнорировать тень, которая неизменно следовала за нами.

Элиан.

Он возникал из ниоткуда — материализовывался в столовой, вырастал в коридоре, находил нас в самых дальних уголках библиотеки. Он просто садился рядом. Клал локоть на стол, подпирал подбородок и лениво листал книгу свободной рукой, хотя я чувствовала: строчки его не интересуют. Его интерес был направлен на другое. На меня.

Он вписал себя в нашу рутину так естественно, словно это место по правую руку от меня пустовало веками специально для него. Мы завтракали вместе. Обедали. Иногда ужинали. В библиотеке он часто делал вид, что дремлет или скучает, откинувшись на спинку стула. Но стоило кому-то из студентов бросить в мою сторону косой взгляд или шепнуть ядовитое слово, как поза Элиана неуловимо менялась. Его глаза, секунду назад полуприкрытые, распахивались, и в них вспыхивала сталь — холодная, режущая. Ему не нужно было говорить. Одного этого взгляда хватало, чтобы обидчик побледнел и поспешно исчез.

Он защищал меня. Не громко. Не демонстративно, не устраивая сцен. Он делал это тихо и властно, словно хищник, который просто очертил когтем территорию, и горе тому, кто эту черту переступит.

И рядом с ним… о боги, рядом с ним мое предательское сердце забывало, как биться ровно. Оно срывалось в галоп, стучало в горле, в висках, будто пыталось вырваться из грудной клетки и упасть к его ногам.

Иногда, посреди разговора, он замолкал и смотрел на меня. Не так, как на сестру. Не так, как на свиту. Его взгляд становился густым, осязаемым. Он изучал меня, как сложный шифр. Следил за тем, как дрожат мои ресницы, как я кусаю губы, как поправляю волосы. В эти моменты воздух между нами густел, и я чувствовала себя птицей, которая боится взлететь, потому что небо вдруг стало слишком огромным.

В моей жизни никогда такого не было. Никогда не было подруги, с которой можно делить тишину. Никогда не было мужчины, который появлялся бы рядом так вовремя, так неотвратимо, занимая собой всё пространство. Никогда не было того, кто смотрел бы на меня так — словно я единственное, что имеет значение в этой комнате.

Я не знала, что с этим делать. Инструкций к счастью мне не выдавали. Я не знала, как это удержать, и, главное, как не сойти с ума от страха. Потому что я привыкла к потерям. Эти две недели были лучшими в моей жизни. И от этого становилось жутко. Ведь я знала закон своего мира: хорошее — это хрусталь. Оно бьется первым.

Рядом с Элианом я ходила по краю вулкана. Я до дрожи боялась обжечься об этот огонь. Но еще больше — до остановки сердца — я боялась, что однажды утром проснусь, а его нет. Что он исчезнет из моей жизни так же внезапно, как появился, оставив после себя лишь пепел и холод.

***

Этот выходной был соткан из золота и лени. Солнце не пекло, а ласкало кожу, ветер едва шевелил кроны деревьев, и даже время в саду Академии, казалось, замедлило свой бег, запутавшись в густой траве. Воздух был напоен ароматом нагретого жасмина и сладковатой пыльцой. В этой тишине мир казался мягче, добрее и бесконечно далеким от суровых законов реальности.

Мы обосновались в тени огромного, раскидистого платана, чьи ветви шатром укрывали нас от остального света. Мираэль уехала в столицу, оставив нас вдвоем, и её отсутствие внезапно сделало пространство пугающе интимным.

Элиан лежал на спине, закинув руки за голову. Травинка в уголке губ, расстегнутый ворот рубашки, взгляд, устремленный в небо — сейчас он был похож не на наследника престола, а на мальчишку, сбежавшего с уроков. Я сидела рядом, обхватив колени, и слушала. Он говорил легко, с той доверительной небрежностью, которую дарят только близким. Рассказывал, как в детстве сбегал из дворца, переодевшись в простолюдина, чтобы посмотреть на ярмарочных фокусников. Как отец отчитывал его в тронном зале, а мать тайком передавала сладости. Как он впервые почувствовал магию — не как дар, а как дикого зверя, которого нужно укротить.

Я смотрела на его профиль, очерченный светом, и не могла поверить, что этот человек — настоящий. Что он здесь. Со мной.

— Ты слишком тихая сегодня, — вдруг произнес он, поворачивая голову. В его синих глазах плясали солнечные зайчики. — Я тебя утомил своей болтовней?

— Нет, — я качнула головой, чувствуя, как щеки теплеют. — Просто… слушаю. Мне нравится.

Он улыбнулся — той самой мягкой, тягучей улыбкой, от которой внутри все переворачивалось. Тишина между нами стала густой, как мед. В ней не было неловкости — только покой, в котором хотелось раствориться.

И вдруг он спросил, разбивая этот покой одним ударом:

— А когда у тебя день рождения?

Я моргнула, выныривая из своих мыслей. Вопрос был настолько обыденным и одновременно неожиданным, что я растерялась.

— Через… две недели, — ответила я тихо, почти шепотом. Элиан приподнялся на локтях. Его расслабленность исчезла, сменившись вниманием хищника, заметившего деталь, которую упустили остальные.