Наследница Бога Смерти

От лица Элиана

Иногда я думаю… когда именно всё это началось?

Не в тот день, когда мы впервые заговорили. И даже не тогда, когда мы поспорили, глупо, резко, будто слова были оружием, а не просто звуками.

Может тогда, когда я ещё не понял, что начал ждать её появления.
Когда ловил себя на том, что прислушиваюсь — не идёт ли она.
Когда её молчание стало заметнее, чем чужие крики.

Когда её слова задели меня сильнее, чем любое заклинание, — не потому что были острыми, а потому что были правдивыми.

Я не помню точного мгновения. И это пугает больше всего.

Я привык всё контролировать. Привык понимать причины и следствия. Привык чувствовать ровно столько, сколько нужно. Не больше. Не глубже. Не опаснее.

Моя жизнь всегда была выстроена, как схема:
долг — выше желания,
разум — выше сердца,
стабильность — выше всего.

Так было правильно. Так было безопасно.

Но с ней… С ней всё это перестало работать.

Она — обычная. Без магии. Без рода. Без защиты. Без права быть рядом со мной. По всем законам этого мира она — никто.

И всё же…

Почему я думаю о ней слишком часто?
Почему её лицо всплывает в памяти в самые неподходящие моменты?
Почему я ищу её взгляд в толпе, даже когда знаю — её там быть не должно?

Почему мне важно, как она смеётся?
Почему я злюсь, когда она молчит?
Почему мне больно, когда она отводит глаза, будто я сделал что-то непоправимое?

Я помню слишком многое. Как она морщит нос, когда сердится.
Как чуть сжимает губы, когда не хочет показать страх.
Как держит спину ровно, даже когда внутри, я уверен, всё дрожит.

И это неправильно.

Я — принц. У меня есть обязанности. Будущее, которое уже давно решено за меня.

Я должен быть холодным. Сильным. Недосягаемым.

А она… Она не должна быть частью этого.
Не должна быть частью моей жизни.
Не должна иметь значения.

Когда она упала, я не думал. Не взвешивал. Не колебался.

Внутри будто что-то оборвалось — резко, болезненно, окончательно. Я бежал так, словно падала не она, а весь мой мир. Словно если я не успею — что-то исчезнет навсегда.

И, может быть, так бы и было. Я не знаю, что с этим делать. Не знаю, как назвать то, что происходит со мной рядом с ней. Не знаю, хочу ли вообще это называть.

Потому что если я признаю это…
если позволю себе сказать правду —мне придётся изменить всё.

А я не уверен, что готов. Но одно я знаю точно. Когда она смотрит на меня — мир становится другим.

Тише. Ярче. Правильнее.

Будто на мгновение всё встаёт на свои места. И это пугает меня сильнее, чем любая тварь из разлома. Потому что чудовище можно победить. Врага — уничтожить.

А то, что она делает со мной одним своим взглядом…

***

Я шёл быстро. Слишком быстро.

Так быстро, что дыхание рвалось из груди, резало горло, будто воздух стал острым, неподатливым. Мир вокруг распадался на полосы цвета и света, на тени и вспышки — я почти не видел дороги, только чувствовал её под ногами. И каждый шаг давался так, будто земля была живой. Будто она тянулась ко мне, цеплялась, пыталась замедлить, остановить, удержать.

Словно сама реальность знала: я опоздал. Она лежала у меня на руках — лёгкая. Слишком лёгкая.

Её волосы рассыпались по моему предплечью мягкими тёмными волнами. Они щекотали кожу, цеплялись за ткань, и от этого становилось только хуже — слишком живое ощущение для того, кто не двигался. Её голова безвольно лежала у моего плеча, и каждый толчок моего шага отдавался в ней — я чувствовал это слишком ясно.

Я не мог смотреть на её лицо. Каждый раз, когда взгляд скользил по ресницам, по бледным губам, по тонкой, слишком уязвимой линии шеи — внутри что-то сжималось, ломалось, рвалось, будто меня разрывали изнутри. Словно ледяная рука сжимала моё сердце, медленно, без спешки, наслаждаясь этим.

Я не успел. Я почти…
но не успел.

Эта мысль била по мне снова и снова, без пауз, без жалости. Как молот, опускающийся на одно и то же место, пока не остаётся ничего, кроме боли.

— Элиан!

Голос сестры ударил в уши, как гром. Я вздрогнул так резко, будто меня вырвали из сна. Она выбежала навстречу так резко, что едва не споткнулась. Глаза расширены, волосы растрёпаны, дыхание сбито — она выглядела так, будто сама только что бежала от смерти.

— Что случилось? Что с ней?

Её руки уже тянулись к девочке — автоматически, привычно, как всегда, когда нужно помочь. Но я отступил на шаг раньше, чем успел подумать. Прижал её к себе сильнее, будто кто-то пытался отнять у меня не человека, а последнюю нить, за которую я ещё держался.

Я не позволил никому прикоснуться к ней.
Даже сестре.
Даже сейчас.

— Надо к лекарю, — выдавил я.

Голос сорвался. Он был чужим, хриплым, надломленным — будто я кричал часами, а теперь из горла выходили только осколки звуков.

— Сейчас.

— Но ты… ты весь дрожишь… — она коснулась моей руки, и только тогда я понял, насколько это заметно.

Меня трясло. Не от бега. Не от холода.

От страха. Такого, которого я раньше не знал. Глухого, липкого, без формы. Страха не потерять бой, не проиграть битву — а не успеть. Не удержать. Не спасти.

Я резко отдёрнул руку.

— Потом. Сейчас — к лекарю.

В её взгляде мелькнуло понимание. Не сразу — но оно пришло. Она замерла, коротко кивнула, резко, без слов, и побежала рядом, больше не задавая вопросов.

Мы шли через лагерь. Люди оборачивались.

Кто-то ахнул. Кто-то перекрестился. Кто-то отступил в сторону, будто я нёс не девушку, а саму беду, завернутую в человеческую форму.

Я чувствовал их взгляды — на себе, на ней, на моих руках. Но мне было всё равно. Они могли смотреть сколько угодно. Могли шептаться. Могли бояться.

Я видел только её.

И впервые в жизни мне было наплевать, кто я.
Принц.
Командир.
Наследник.