Наследница Бога Смерти

Эхо в пустой комнате (от лица Элиана)

Прошло три часа. Или вечность. Время в Ноктарионе всегда текло иначе, но теперь оно словно замерло, сгустилось, превратившись в вязкую, серую смолу, в которой застряли мы все.

Я сидел в её комнате, сжимая в руках книгу. Страницы были зачитаны до дыр, уголки загнуты с той бережностью, с какой касаются святынь. Я проводил пальцем по строчкам, которых касались её руки, пытаясь уловить хоть каплю тепла, хоть отголосок её мыслей. Но тепла не было. Была только пыль, въевшаяся в переплет, и холод, пробирающий до костей.

За окном снова выла вьюга. Завеса была закрыта, монстры исчезли, но вечная зима Ноктариона никуда не делась. Она билась в стекла, царапалась ледяными когтями, требуя впустить её внутрь, чтобы заполнить пустоту, оставшуюся после ухода хозяйки.

В коридоре послышались шаги. Тяжелые, шаркающие, совсем не похожие на упругую поступь гордого наследника. В дверном проеме появился Каэль. Он выглядел ужасно. Его всегда безупречный камзол был расстегнут, шейный платок сбит, волосы, обычно уложенные волосок к волоску, были всклокочены. Под глазами залегли черные тени, делавшие его похожим на мертвеца, восставшего из могилы. В руке он держал откупоренную бутылку.

Он не постучал. Он просто вошел, пнул ногой стул, который с грохотом отлетел к стене, и рухнул на него, глядя в пустоту перед собой.

— Отец празднует, — глухо сказал он.

Голос его был похож на скрежет камней друг о друга. Я медленно поднял голову, выныривая из своего горя.

— Что?

— Он уже пишет письма, — Каэль криво, болезненно усмехнулся и сделал большой глоток прямо из горла, давясь вином. — Он объявляет Совету, что в роду Мортис пробудилась Великая Сила. Он уже планирует, как использовать её возвращение, чтобы подмять под себя весь Север. Он уже делит шкуру неубитого медведя, которого сам же и выгнал в лес.

Меня передернуло от отвращения. Желчь подступила к горлу.

— Он видел, как она смотрела на него? — спросил я тихо. — Он видел, что она сделала с его магией одним щелчком пальцев? Она презирает его.

— Ему плевать, — Каэль покачал головой, и капля вина скатилась по его подбородку, как кровавая слеза. — Он считает, что это просто подростковый бунт. Что она перебесится, поймет выгоду, вернется и станет его ручным цепным псом. Он не понял… он так ничего и не понял. Он слеп.

Каэль замолчал, глядя на бутылку, словно искал в ней ответы. Потом тихо добавил:

— А мама… она просто сидит у камина и плачет. Смотрит на огонь и плачет. Впервые в жизни я видел слезы на её лице.

— Слезы, — раздался тихий, бархатный голос из самого темного угла комнаты. — Это всего лишь соленая вода, Каэль Мортис. Ими не полить мертвый сад. Ими не склеить разбитую вазу.

Я и Каэль вздрогнули одновременно, словно нас ударили током. Друг выронил бутылку. Она с глухим, тяжелым стуком покатилась по полу, расплескивая темно-красное вино, пугающе похожее на густую кровь. Вьюга за окном смолкла. Мгновенно. Словно кто-то властный приказал ветру заткнуться. Свеча на столе, которую я не зажигал, вдруг вспыхнула сама собой. Но её пламя не танцевало — оно замерло, вытянувшись в неестественно длинную, синюю иглу, не дающую тепла. Тени в углах комнаты сгустились. Они потекли по стенам, как чернила, сплетаясь в высокую фигуру.

Он вышел из тьмы. Здесь, в этой крошечной, убогой келье, Бог казался слишком огромным. Его присутствие давило на стены, грозя раздвинуть их. Его плащ из звездной пыли задевал потолок, а золотые глаза освещали убогость обстановки — облезлую штукатурку, старую мебель — ярче любого солнца, обнажая всю нищету, в которой росла королева.

— Ты… — выдохнул я, вскакивая на ноги. Книга выпала из моих рук. Первой эмоцией был не страх. Это была чистая, раскаленная ненависть. — Зачем ты пришел? — прорычал я. — Поглумиться? Мало тебе того, что ты забрал её, теперь ты хочешь добить нас? Ты, вор! Ты украл её у нас!

Бог медленно перевел взгляд с меня на Каэля, который вжался в спинку стула, трезвея на глазах от животного, первобытного ужаса.

— Я пришел не за вами, — ответил он спокойно, и его голос заполнял всё пространство.

Он провел призрачной рукой по деревянной спинке кровати, где когда-то спала маленькая Аэлина.

— Вы сидите в её клетке, — произнес он с горечью. — Вы дышите воздухом её тюрьмы. И оплакиваете то, что сами же и убили медленным ядом равнодушия. Ирония смертных.

— Не смей! — я шагнул к нему, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. — Ты не имеешь права судить нас! Да, мы ошиблись! Да, мы были слепы! Но мы любили её! Я любил её! А ты… ты превратил её в ледяную глыбу. Ты видел её глаза там, во дворе? В них пустота! Ты украл у неё душу, чудовище!

— Я СПАС ЕЙ РАССУДОК!

Голос Бога хлестнул, как удар кнута, сотканного из молний. Стены комнаты дрогнули, с потолка посыпалась пыль. Он мгновенно оказался надо мной, нависая грозовой тучей. Я почувствовал могильный, космический холод, исходящий от его фигуры.

— Ты хоть понимаешь, щенок, что произошло бы, если бы я не вмешался? — прошипел он, глядя мне прямо в лицо, и в его золотых глазах вращались галактики. — Её магия, Элиан, — это не искра. Это не дар обычного мага. Это сверхновая звезда. Это мощь Бездны.

Он ткнул длинным пальцем в мою грудь, и я почувствовал, как сердце пропускает удар.

— Она пробудилась в теле девочки, изъеденном одиночеством и предательством. Её душа была в трещинах, которые оставили вы.

Он выпрямился, и его голос зазвучал как приговор:

— Сосуд с трещиной не удержит океан. Если бы я оставил ей чувства… если бы я оставил ей эту вашу «человеческую любовь», смешанную с ядом смертельной обиды… она бы сошла с ума в ту же секунду. Боль от магии, помноженная на боль душевную, разорвала бы её разум в клочья. Она бы не просто умерла. Она бы вспыхнула живым факелом, уничтожив в агонии и себя, и этот проклятый замок, и половину Севера. Никто бы не выжил.

Он посмотрел на нас с суровой, древней жалостью.