Наследница Медной горы

1

Я открыла глаза и поняла, что… умерла.

Потому что потолок — деревянный, потемневший, с массивными балками, уходящими в полумрак — никак не мог быть больничным.

Мониторов нет. Датчиков нет. Ровного, убаюкивающего гудения кондиционера тоже нет. Вместо него — тишина. Звенящая, тягучая, какая бывает только в старых домах, где каждая половица истоптана временем.

Зато здесь пахло как в церкви. Не то чтобы я слишком часто ходила туда, но подобные ароматы легко опознать. Я различила воск… ладан. Сквозь них пробивалось что-то еще — едкое, кислое... Уксус?

«Где я? — булькнуло в голове вязко, неспешно, будто сквозь вату. — Это больница? Господи, что за ужасный дизайн… допотопный какой-то…»

А потом меня резко накрыло.

Лифт, падающий в шахту. Зеркала, трескающиеся паутиной, разлетающиеся на тысячи осколков, отражающих мое искаженное ужасом лицо. Белая вспышка — такая яркая, что прожигает сетчатку даже сквозь закрытые веки. Грохот, от которого закладывает уши и перестаешь слышать собственный крик. И холод. Тот самый, пронизывающий до костей, вымораживающий легкие, приходящий за секунду до того, как мир гаснет окончательно, рассыпаясь в прах.

Это было не воспоминание. Скорее — удар, взорвавший мой разум. Я дернулась, ощущая судорогу во всем теле, и тут же услышала:

— Барышня! Барышня, не вставайте ради Христа! Доктор велел лежать смирно, суток еще не прошло!

Голос был женским, высоким, испуганным. Со странным цоканьем, которого я никогда раньше не слышала. И выговор тоже был странным.

Осторожно, боясь потревожить разрывающуюся голову, я повернулась на голос.

Передо мной возникло лицо. Круглое, по-деревенски румяное, с веснушками, рассыпанными щедрой горстью. Лицо девушки лет девятнадцати.

Голову незнакомки покрывал ситцевый платок, завязанный узлом под подбородком. Она шмыгала носом и смотрела на меня красными, опухшими глазами. Видимо, плакала уже долго, слезы так и застыли потеками на щеках.

— Воды, — выдавила я, с трудом разлепляя пересохшие, потрескавшиеся губы.

Голос прозвучал как чужой. Слишком тонко, слишком слабо. И интонации в нем тоже были чужими.

Девушка бросилась к столу. Торопливо, чуть не опрокинув кувшин, наполнила глиняную кружку и подала ее мне. Потом, дрожа от волнения, поддерживала мою голову свободной рукой и ждала, пока я напьюсь.

Я пила жадно, захлебываясь, проливая холодную воду на подушку, на грудь, прикрытую батистовой рубашкой. Вода отдавала старым колодцем, железом и мхом. Но я и такой была рада.

— Где я? — спросила, опуская кружку. Голос дрогнул — где-то внутри уже зарождалась паника, холодная, липкая, медленно растекающаяся по венам. — Что случилось?

— Ох, барышня, золотце вы мое… — заголосила она, готовая вот-вот сорваться на плач. — Вы с лестницы упали! С самой верхней ступеньки! Лежали без памяти, голова разбита, кровь — сущий ужас…

Девушка зарыдала, вытирая глаза уголком ситцевого передника. А я откинулась на подушки.

«Лестница? — удивилась я, путаясь в обрывках чужих, незнакомых ощущений. — Я в лифте была. Был взрыв…»

Но в голову упорно лезло другое: темный лестничный пролет, освещенный редкими свечами в медных подсвечниках, каменные стены, каменные ступени с выбоинами, где скопилась вода. Деревянные перила, темные, шаткие, отполированные сотнями ладоней до маслянистого блеска.

И чьи-то руки, толкающие меня в спину.

А следом истошный визг:

— Не надо! Пожалуйста! Не надо! — и короткое чувство полета.

Я ощутила все это как наяву. И внезапную пустоту под ногами. И холодный воздух, стегнувший по лицу, и удар.

Затылок взорвался болью. Перед глазами растекся красный туман. Я застонала, поднося руку к лицу, да так и застыла.

— Уж мы думали — Господь прибрал, — моя сиделка так и шмыгала носом. — А вы вон очнулись. Слава Тебе, Всемилостивому.

Но я ее уже не слушала. Потому что смотрела на свои руки, зависшие в воздухе перед лицом. А сердце в груди дрожало, готовое вот-вот оборваться.

Потому что руки были… чужими.

Совершенно, безоговорочно, пугающе чужими.

Тонкие, бледные кисти, почти прозрачные в луче света, пробивающемся в щель между портьерами. С длинными, холеными пальцами, так не похожими на мои. Без темных следов графитовой пыли, навсегда въевшейся под ногти. А ведь ее никакая щетка не могла вывести до конца! И сами ногти — настоящие, не наращенные — аккуратные, ухоженные, с белыми полумесяцами у основания.

— Это не мои руки, — прохрипела я, с трудом выталкивая наружу каждое слово. — Не мои.

Луша — я вдруг поняла, что знаю ее имя, хотя она мне его не называла, — испуганно перекрестилась, широко, размашисто, ударяя себя ладонью по плечам.

— Господь с вами, барышня! — воскликнула она, округлив глаза до предела. — Какие ж это не ваши? Ваши руки, ваши!

Схватив мою правую ладонь своими теплыми, шершавыми, пахнущими молоком пальцами, перевернула ее и ткнула в крошечную темную родинку у основания большого пальца.

— Вот родинка! Вы ее с самого детства имеете. А вот шрам от шитья — вы тогда еще в пятом году иглой укололись. Помню, как сейчас: вы плакали, а барин Андрей Алексеич калачом вас утешали…

Я глупо моргала, глядя на родинку.

У меня такой не было никогда. Ни родинки. Ни шрама. Ни барина с калачом.

Холодный, липкий пот выступил на спине и скатился по позвоночнику мелкими каплями. Пропитал тонкий батист, заставляя его липнуть к телу.

— Нет, — я потрясла головой. — Этого не может быть. Это просто кошмар…

Да, просто очень страшный, реалистичный кошмар.

Сейчас я проснусь. Сейчас открою глаза — и буду лежать в своей постели, в своей любимой квартире с панорамными окнами, в Москве... Сейчас…