Наследница (не) счастливой сыроварни

Глава 4.

Вы тут наверняка подумали, что пока я летела, успела вспомнить всю свою жизнь? Да фигушки! Ничерта я не успела. Мне есть, чаво вспомнить, но что-то пошло не так. Как сиганула я в эту «прекрасную» яму, так и забыла всё на свете. Даже испугаться толком не получилось.

Уже когда почуяла под собой что-то осязаемое, пронеслась наконец первая мысль: «Вот и верь теперь людям! Даже во снах дурят честных пенсионерок!».

Да что ж за день-то такой выдался? То с работы ни за что ни про что увольняют, то самокатчики норовят задавить! Мне на старости лет не положено столько волноваться, и уж тем более — падать неизвестно куда.

Попыталась пошевелиться, и тут до меня донёсся какой-то ор:

— Держи крепче!

— Не могу я! Она брыкается!

Брыкается? Кто?.. Ну, уж точно не я. Лежу себе тихо, никого не трогаю. А, кстати, где я лежу?..

Потихоньку продрала глаза, не надеясь шибко что-то разглядеть. Очки-то всё ещё в руках у меня были. Но на удивление увидела я всё довольно чётко: деревянный потолок, грубые балки. Повертела головой — кажется, это сельский сарай. Внезапно голова моя откликнулась глухой болью. Ох, мамочки!.. Всё-таки прилично я давеча на асфальт брякнулась. Спасибо лихачу.

— Ты гляди! Чучело ещё шевелится!

— Да ну? Приложи-ка её оглоблей ещё разок.

Не знаю, как сообразила, о чём речь, но, наверное, боженька подсказал, что два женских голоса говорят обо мне. И я тотчас метнулась в сторону. А на то место, где я только что валялась в сене, через мгновение приземлилась увесистая палка.

— Смотри, какая прыткая! Откуда только силы у нашего Чучела взялись?

Прижавшись к занозчатой стене, я во все глаза уставилась на двух женщин — постарше и помладше. Наверное, мама с дочкой. Обе весьма упитанные и одеты как-то… Я бы сказала по-старинному. Так в фильмах исторических какие-нибудь крестьянки одеваются. Правда, зажиточные крестьянки. Платьица у них были с рюшами, оборочками. Может, и недорогие, но слишком вычурные для тяжёлого деревенского труда. У старшей на шее висело что-то такое красивое и блестящее — наверное, какой-то кулон или амулет с ослепительно-красным камнем, но разглядеть мне толком не удалось. Потому что в то же самое время младшенькая крепко сжимала в руках здоровенную оглоблю и, кажется, снова целилась ею мне в голову.

— Вы кто? — выдохнула я с перепугу, заметив, что голос мой стал каким-то внезапно звонким, но от стольких эмоций, что угодно случиться могло.

— Батюшки! — удивилась старшая, она прижимала к углу сарая какое-то несчастное животное. Судя по жалостливым блеяниям, козу. — Ты никак говорить научилась? А мы-то думали, ты немая!

Тётка расхохоталась. Дочурка её поддержала:

— Вот что оглобля животворящая делает! Интересно, когда я тебе вмажу во второй раз, ты ещё летать научишься?

— Научится, — злобно процедила тётка. — Сразу упорхнёт вслед за своим папашей. Давай, Лори. Не промахнись.

Лори ничуть не растерялась, и уже вознамерилась привести в исполнение задуманное, но я каким-то чудом успела спастись от новой атаки и схватить подвернувшиеся под руку грабли. Дерево ударилось о дерево, и мой удар оказался на порядок сильнее. Лори от неожиданности выпустила своё оружие, которое с грохотом упало на доски.

— Мерзавка! — заорала девчонка.

А я потрясла перед обеими дамами своими граблями.

— Так, гражданочки! — выпалила в их перекошенные от удивления и ужаса напудренные лица. — Мы сейчас разберёмся, кто тут мерзавка, и что тут творится!

Лори попятилась назад к матери. Та застыла с открытым ртом, и бедная животина вывернулась из её загребущих ручонок. Это и впрямь оказалась коза, которая опрометью кинулась к моим ногам.

— Маменька, — захныкала Лори, — она дерётся…

— Вижу, — нахмурилась тётка, не спуская с меня ненавидящего взора мелких карих глазёнок. — Сейчас я всё улажу.

Она попыталась сделать шаг мне навстречу, в её руках опасно сверкнул нож, но я снова пригрозила ей своим оружием.

— Стой, где стоишь. Иначе расчешу тебя этими граблями — мало не покажется! Ишь, чего удумали! Оглоблей меня бить!

— Ты всё равно подыхала, — обидчиво произнесла Лори. — Мы тебя пожалели.

— Вот уж спасибо за заботу, — возмутилась я. — Козу несчастную вы тоже «пожалеть» собирались?

Я глянула на трясущееся рядом животное, прильнувшее ко мне, будто к своей последней надежде.

— С козы с этой ещё меньше толку, чем с тебя, — фыркнула тётка и убрала нож за спину. — Молока она не даёт, хоть какое-то мясо было бы.

— Что-то не видно по вам, что вы тут голодаете. Вона щёки какие наели — хомяк позавидует.

Женщины переглянулись между собой. Видимо, мой ответ оглушил их почище удара оглоблей. Кстати, затылок у меня до сих пор гудел — тёти старались на славу.

— Ты никак умом тронулась, Чучело? — фыркнула маменька. — Всегда знала, что ты — неблагодарная гадина, да только терпела тебя и заботилась всеми силами. Кормила тебя, растила, одевала. Хотя бы ради твоего никчёмного папаши. Только теперь его нет. Отдал богу душу сегодня ночью, и ты собиралась последовать его примеру, что было бы для тебя мудрым решением. Да видать, ты даже на это неспособна. Вот как твоя благодарность выглядит — граблями махать на свою благодетельницу!

— Это у вас, женщина, что-то логика хромает, — заметила я. — Вы ничего не попутали случаем? С такими благодетелями и враги не нужны.

Козочка проблеяла, как будто бы соглашаясь с моим мнением, и я осторожно погладила её по голове.

— Ах, вот так? — взъерепенилась тётка. — Немедленно вали отсюда! И чтоб ноги твоей в моём доме больше не было! Хорошо, что Фальберу хватило ума не вписывать тебя в наследство! Хоть до чего-то додумался, старый осёл. Так что после его смерти я больше не обязана терпеть твоё присутствие и тратить на тебя драгоценные силы. И без того дел по горло. Ты совершеннолетняя, живи, как хочешь. Точнее — выживай как хочешь!

— Ох, и напугала ты ежа голой попой, — только и усмехнулась я на её угрозы. — Я всю жизнь только и делаю, что выживаю.