Наследница (не) счастливой сыроварни

Глава 14.

Лёгкость в теле и молодые ноги позволили мне не упустить этого голодранца. Но на восхищения своими новыми физическими возможностями времени не было, потому что и сорванец не собирался так просто попадаться.

Он шнырял по толпе с маневренностью мыши в лабиринте, а мне приходилось то и дело на кого-то натыкаться. Врезалась с разбегу в какого-то пузатого господина, оттолкнула дамочку, которая заверещала, как резанная. Но я тоже не намеревалась сдаваться. Маленький разбойник учинил такой переполох и нанёс вред моему драгоценному товару, так что, как минимум, за уши его стоило оттаскать.

Он летел по улицам, постоянно петляя по проулкам. Мы уже покинули пределы рынка, народу стало меньше, уже не приходилось прокладывать себе дорогу с боем, но и сильно проще не сделалось. Воришка, похоже, отлично знал все закутки и всё-таки сумел оторваться.

Поняв, что потеряла его из виду, я застыла посреди узенькой улочки, где наверняка бы застряла между стенами, если бы пребывала в прежнем теле. Здесь не было ни торговых лавок, ни людей. Несколько крошечных окон глядели друг в дружку с противоположных зданий, да стояли на земле ящики с неизвестным содержимым, похожие на мусорные. Я прошлась вперёд и назад, задумалась.

Выскочить малец мог лишь на другой стороне проулка, а тут ему деваться было совершенно некуда. Но я совершенно точно видела, как он вбежал сюда, однако очутилась здесь всего на пару секунд позже. Хитрюга, конечно, быстрый, но не супермен же — не вышло бы так скоро удрать.

Проходя мимо одного из ящиков, я заглянула внутрь и обнаружила грязное бельё. Возможно, поблизости была прачечная, или как там это может называться в Самьяре. Ещё раз огляделась и поняла, что, кажется, погоня на этом завершилась. Вдобавок отметила, что мои деревянные башмаки явно не предназначены для забегов — мозоли уже давали о себе знать.

Я было собиралась вертать взад несолоно хлебавши, как внезапно расслышала тихий шорох. Обернулась к ящику. Прищурилась. Вдохнула поглубже. И стремительным движением воткнула руку в бельевые залежи. Очень удачно я схватилась именно за ухо и вытащила беглеца наружу, как рыбу из воды.

— Ай-ай-ай-ай! Больно! — завизжал мальчишка, постепенно становясь целиком цвета спелого помидора, как и его ухо, которое я держала накрепко.

— Ах ты, негодник! — принялась отчитывать малолетнего преступника. — Ты что устроил?! Тебя кто воровать научил?!

— Никто не учил! Никто! — выл мальчишка, безвольно трепыхаясь среди нестиранных тканей. — Пустите, тётенька! Пустите, пожалуйста!

— Отпустить?! Ишь, чё удумал! Отпустить его! Пока всё краденное не воротишь, никуда я тебя не выпущу!

— Пустите! Пустите! Я всё верну!

— Вот и возвращай!

Мальчонок трясущимися руками полез за пазуху и вытащил небольшую коврижку серого хлеба, которая превратилась почти в лепёшку из-за того, как незадачливый вор прижимал её к себе. Он протянул мне свою добычу. Я глянула в полнейшем недоумении. Не знаю, что ожидала увидеть, но совершенно точно не то, что увидела в итоге.

— Ты воровал хлеб?..

— Пустите, тётенька!.. Пустите… Я не хотела…

Теперь-то уж мне стало совсем невесело. Я сдёрнула с сорванца бесформенную грязную шапку и еле сдержалась, чтобы не ахнуть. В тот же миг из-под снятого головного убора по плечам ребёнка рассыпались длинные золотые локоны. А я только сейчас поняла, что сорванец этот — не мальчишка вовсе, а маленькая девочка лет восьми, худющая, бледная, одни глаза торчат на испуганном лице.

Я отпустила несчастное ухо и уставилась на проказницу.

— Что ж ты делаешь-то, малышка? Зачем у честных людей воруешь?

Девочка шмыгнула носом и потёрла красное оттопыренное ухо.

— Никакие они нечестные, — обиженно проговорила она. — У этого торгаша кажный день цены растут. А ежели видит, что покупатель побогаче явился, так и втрое задрать цену может.

— Это его товар, имеет полное право, — настаивала я, хотя в чём-то была согласна с маленькой преступницей — нехорошо торговать в неустановленную цену. — Родители твои где?

— Нету у меня никаких родителей, — проворчала девочка и снова протянула мне ковригу. — На, забирай. Только стражникам меня не сдавай.

— Почему?

— Они в тюрьму посадят. Али ещё хуже — в приют отправят.

— Чего это в приют хуже? — удивилась я.

— В тюрьме хоть кормят, — она глянула на меня исподлобья. — А в приюте работать заставляют, а кормят через раз. Еле сбежала оттудова.

Я поглядела на сплющенные хлеб, на зарёванные глазки маленькой сиротки. Ну, и как тут было не заныть сердцу? Я же сама приютская. Нас, конечно, батрачить не заставляли, и вообще, мне с детским домом повезло. Хоть и не все воспитательницы были ласковыми да приветливыми, но и узурпаторшами не слыли. И всё равно приют есть приют — по-своему дом скорби, где каждый ребёнок мечтает только об одном — найти своих маму и папу да зажить по-человечески, самой обычной семьёй, даже почти неважно какой, лишь была эта семья.

— Тётенька, пустите меня, — продолжала упрашивать девочка. — Не буду я больше хлеб воровать.

— А чем же тогда питаться будешь?

Она пожала худыми плечиками.

— Крыс в подворотнях много. Пропитаюсь.

Крыс… Глаза так и защипало от соли. Душа моя заметалась от ужаса и боли.

Я положила ладонь на дрожащую руку ребёнка и забрала у неё хлеб. Девочка трагически вздохнула, но возражать не стала.

— Это надо вернуть, — назидательно сказала я.

— Можно я пойду? — простонала малышка.

— Ты пойдёшь со мной.

— Что?! — вскинулась она. — Ты обещала не сдавать меня стражникам!..

Девочка бросилась было наутёк, но запуталась в простынях, а я успела её подхватить и вытащила из ящика.

— Пустите! Обманщица! — она принялась колотить меня изо всех своих невеликих сил.

— Успокойся! Успокойся, — я подхватила её за плечики и остановила драку. — Не отдам я тебя стражникам.

Малышка уставилась на меня с ещё большим испугом.