Наследница паутины

Глава 1. Петрович и однопроцентный кефир

Настоящий охотник знает — тишина бывает разной. Та, что царила сейчас в прокуренном подъезде девятиэтажки, где тусклая лампочка мигала с раздражающей непредсказуемостью, была тягучей и липкой, как подпортившийся мёд. Она впитывала в себя звук собственных шагов Арины, приглушала отдалённый гул города за стенами и звон в ушах. Это было беззвучие засады. Тишина паука, затаившегося в шёлковой воронке.

Арина стояла под дверью квартиры № 47, прислонившись лбом к прохладной, облупленной краске дверного косяка, прислушиваясь не ушами, а всем существом. Из-за створки доносились приглушённые звуки телевизора (какой-то старый боевик с характерными взрывами) и пьяные всхлипы.

«Плачет. Снова. А через полчаса он начнёт извиняться, а она — прощать. Цикл. Уже вызов ментов система пропускает. Знает, что бессмысленно. Или сил на это нет».

В животе у неё холодной тяжестью лежал комок ненависти, знакомый до тошноты.

Не к нему, нет. К системе.

К этому бесконечному конвейеру боли, где она была лишь функцией, грозным, но безличным механизмом сброса.

Пальцы в тонких кожаных перчатках сжали в кармане куртки ключи.

Люди – не ее добыча. Иногда она сожалела, что ее полномочия распространяются лишь на демонов. Демонов она чуяла за версту, их присутствие обжигало сознание, как удар током.

Этот мужчина, Сергей, был просто мразью. Обыкновенным человеческим отбросом, который самоутверждался, ломая жизнь женщины рядом.

«Как иногда хочется причинить зло во имя добра», — ехидно прошипел в голове внутренний голос, голос Арахны.

Он всегда звучал громче именно здесь, на пороге чужой боли.

Резко развернувшись, подошва ботинок бесшумно скользнула по полу, Арина бросила клочок призрачной паутины на коврик перед дверью в квартиру № 47. Адресный сюрприз. Возможно, если он упадет и сломает обе ноги, став на время беспомощным, не сможет мутузить жену. И у той будет время подумать… сравнить битую себя с небитой. Но процент того, что что-то поменяется, невелик.

Девушка вздохнула и пошла прочь.

Её собственная человеческая, слабая часть бунтовала.

Пусть этот «демон» — его собственный характер — живёт в нём и дальше. У тебя своя работа.

Но и у неё был предел, и сегодня она его достигла.

…

— Идеальный кандидат, я тебе говорю! — голос бабушки Виктории Петровны звенел, как натянутая струна, разрезая уютную тишину их кухни. — Образцовый феминист! Просвещённый! Книги умные читает!

Воздух в квартире был густым и насыщенным, как заваренный травами эликсир. Пахло воском от старинного комода, сушёным дымком полыни, развешанной пучками над дверью для очистки энергии, и сладковатым ароматом варенья из бузины — бабушкиного фирменного лакомства и антидота от мелких проклятий. Тикали старые настенные часы с маятником, отмеряя неторопливое течение времени в этом убежище.

На полках, теснясь между книгами по демонологии и феминистской прозой XX века, стояли засушенные в гербарии ядовитые растения и фотографии в рамочках — снимки строгих женщин с пронзительными глазами, уходящие вглубь десятилетий.

Ни намёка на мужское присутствие. Только женщины. Бабушка, мать, дочь. Три поколения паучих, сплетённые одной невидимой, прочной нитью.

Арина смотрела в окно, где на стекле застыла одинокая снежинка, цепляясь за старую, слегка облупившуюся краску на раме.

Рядом с бабушкой, на стуле с вытертой гобеленовой обивкой, восседала мать, Алёна, её стройная фигура была облачена в простой тёмный халат, а непослушные пряди каштановых волос выбивались из строгого пучка, её молчание было красноречивее любых слов. Они обе смотрели на неё, как на стратегически важный актив, который пора выводить на новый уровень.

— Бабуль, — Арина медленно повернулась к ним, — может, тогда сама с ним и замутишь? У тебя ещё энергия кипит. А мне он, прости, как однопроцентный кефир — вроде полезно, но безвкусно до слёз.

Бабушка аж подпрыгнула на месте, звеня многочисленными серебряными браслетами на исхудавших запястьях, а мать испустила шумный и красноречивый разочарованный вздох, от которого задрожали лепестки засушенной белены в хрустальной вазочке на столе.

Елена Степановна, пушистый тарантул размером с ладонь, лениво пошевелила лапками в своём террариуме, будто одобряла шутку.

— Ариша, не ёрничай! — строго сказала Алёна. — Ты не вечна. Как и мы. Сила требует наследника. Наш род должен продолжаться.

«Наш род. Наша паутина. Наша ловушка», — мысленно парировала Арина.

— Ладно, ладно, я подумаю, — отмахнулась она, хватая со стола рюкзак. — У меня пары.

Побег. Ненадолго хотя. От себя разве убежишь?

Свой след, свой запах, свою неизбежную судьбу она уносила с собой, как узор из паутины на подошве ботинка.

…

У Лены в мастерской пахло краской, кофе и уайт-спиритом. Свет от мощной лампы падал на десятки холстов, прислонённых к стенам, создавая причудливую игру теней. Парадоксально – но здесь, окутанная бензиновыми парами, Арина могла дышать.

— Ну и рожа у него! — фельдшер Марк, прислонившись к подоконнику, затягивался сигаретой, выпуская дым в приоткрытую форточку. Его скулы были украшены свежим синяком, а глаза горели усталым огнём. — Вчера этого «образцового феминиста» видел. На лекции по социальной антропологии. Он там про «токсичную маскулинность» полчаса говорил с таким самодовольным видом, будто открыл Америку.

— Не то слово, — Арина с наслаждением отпила из кружки горький кофе. — Бабка уверена, что он — генетический шедевр для моего будущего потомства.

— Фу, — Лена, вся перемазанная в синей и охристой краске, в растянутом свитере с осыпавшимися пайетками, не отрываясь от холста, бросила в неё тряпкой. — У меня традиции твоей семьи в печёнках уже! Какой век сейчас? Хотя бы на часы смотрели иногда. Готический роман какой-то. Иди лучше ко мне, я тебе портрет напишу. «Девушка с тарантулом».

— У тебя и так половина картин — это я с тарантулом, — фыркнула Арина.