Наследница проклятого острова

Ка́питула вторая, водная

Лёгкие горели, ссадины на коже нещадно драло и щипало. Стоило перекинуться в гайрону — тогда раны затянулись бы сами, да и холод перестал бы мучить с такой силой. Но я не доверяла своей второформе. До сегодняшней ночи не было ни единой возможности выпустить гайрону на волю — я даже не знала, насколько она зрелая и доступен ли мне полный оборот. И смогу ли управлять второй ипостасью.

Первый раз вроде бы получилось неплохо, но я действовала на инстинктах, на мне были блокираторы магии, мешающие полному обороту, я даже не почувствовала хвоста — есть он или не сформировался?

«Гайрона — часть тебя, а не ты часть её. Помни об этом», — наставляла бабушка.

Получится ли сразу подчинить своей воле вторую сущность, или на это потребуется время, которого нет?

Отошла от забора под прикрытие деревьев и стащила с себя сумку — в ней лежали тонкие невесомые кожаные сапоги — такие же потрёпанные и неказистые, как и остальные мои вещи. И такие же баснословно дорогие, если знать об их реальных свойствах. Например, о том, что они не оставляют следов. Я натянула обувь на босу ногу и почувствовала себя увереннее, хоть и осталась голой. Вся одежда сгорела в приюте, ну и каскарр с ней, ничего ценного там не было: нас одевали в самый дешёвый бельда́рский жёлтый шёлк. Именно такой, некрашеный даже в алый. А сами воспитательницы ходили в хлопковых платьях. У директрисы даже шерстяные вещи были, но их она берегла и надевала нечасто.

Я сняла с пальцев ненавистные кольца, блокирующие магию, и убрала их в кармашек. Потом продам или использую, если понадобится скрываться среди людей.

Бабушкина сумка — невзрачная и потасканная снаружи — удобно села на спину, когда я отсоединила сдвоенную ручку и перестегнула её на манер лямок рюкзака. Эта сумка — моё главное сокровище. Во время обысков в ней нашли всё. Всё, что бабушка хотела, чтобы дознаватели нашли. Двойное дно? Не смешите, в этой сумке их было пять, и ни одна ищейка не сунулась дальше второго.

Нюх почти отключился — дым и пожар отшибли тонкое обоняние гайроны, я даже в человеческом диапазоне почти ничего не чуяла.

Ладно. Ви права.

Ручей, море, глубина.

Плохо, что я вся исцарапана. И не перекинешься — сначала нужно добраться до воды, в ней следов гайрона не оставит, в отличие от влажной почвы тропического леса. Я глубоко вдохнула, впервые за долгие месяцы сплела лечебный аркан и наложила его на ссадины. Кожу немилосердно запекло, пока затягивались ранки, но тратить силы на обезболивание сейчас нельзя, поэтому просто стиснула зубы и перетерпела. На глазах выступили слёзы, но я не издала ни звука.

Влажный ночной лес принял меня в свои стылые объятия. Я шла стремительным шагом, стараясь не касаться буйной растительности вокруг, чтобы не оставлять следов для ищеек. Азарт, холод и страх погони подстёгивали, и иногда я переходила на рысцу. Хорошо, что лес оказался негустой.

Единственный крошечный шанс на свободу — вода. К ней двигалась по наитию, меня вели чутьё и дикая жажда. Когда всё-таки вышла к быстрой речушке, чуть не заплакала от счастья.

Ха́инко, благодарю! Да будет вечным твой покой!

Студёную, сладкую воду пила, пока она не начала булькать внутри. Стянула с себя сапоги и кулон — убрала в сумку, провела пальцами по тиснению на клапане и погладила едва различимые серебряные буквы, складывающиеся в имя бабушки: «Нине́лла Цила́ф». Вторым (но не последним) секретом сумки было то, что её и гайрона могла носить. А третьим — что она не намокала и не пропускала воду. Отпустила лямки до предела и снова нацепила сумку — теперь она била нижним краем по икрам, а вот второформе придётся как раз впору.

Первое полноценное слияние с гайроной запоминается навсегда. Иногда оно становится борьбой, иногда — чистейшим счастьем единения. А иногда — полной потерей себя. Отец рассказывал о стаях диких гайронов. О тех несчастных, кто уже не сможет обернуться обратно в человека. Стану ли я одной из них? Сказать сложно. Ни высокое происхождение, ни наследственность роли не играют. Риск есть всегда. И даже среди Цила́ф был такой случай, пусть всего один. Чаще всего первый оборот происходит рядом с родителями или наставниками. Должен быть рядом хоть кто-то, кто взовёт к опьянённому второформой разуму и поможет взять верх над зверем.

А у меня — лишь опасность погони и желание выжить. Уже немало, если разобраться. Перекидываться страшно, но ещё страшнее — вернуться обратно в приют и остаться на крючке у короля Абе́ррии.

С тёмного неба вдруг хлынул сильнейший ливень. Я подняла лицо вверх и радостно улыбнулась. Сама стихия воды давала мне знак. Она смоет мои следы и напоит речку. Неужели Ха́инко мне благоволит?

Я отринула страх, раскинула руки в стороны и выпустила гайрону наружу.

Оборот не вызвал боли. Я полной грудью вдохнула влажный воздух свободы. Зрение стало потрясающе острым — я различала малейшие нюансы даже в лесной темноте. Ливень не мешал — напротив, он нежно смачивал голубоватую чешую. Посмотрела на свои мощные лапы. Оглянулась и увидела тяжёлый шипастый хвост. Чистейший восторг гайроны рвался наружу, и я радостно плюхнулась в быстрые воды у своих ног. На волю, в море!

Речка, хоть и бурная, была неглубокой. Иногда я лапами толкалась от дна, придавая себе ускорение. Мчалась вниз по течению с бешеной скоростью — так быстро, как позволяло гибкое, созданное для маневрирования в воде тело.

«Гайроны — раса, выведенная искусственно всего шесть тысяч лет назад, Аливе́тта, — рассказывала бабушка, наливая нам ароматного чая из бутонов арро́сы. — Гениальный и абсолютно безумный в своей гениальности учёный Хе́них Заро́а захотел скрестить морского ящера суганди́ла и человека для создания воинов. Много лет и неудачных попыток спустя у него получилось! Он создал идеального солдата: живучего, выносливого, магически одарённого, невероятно сильного, способного к стремительной регенерации — и при этом тупого и безынициативного. Заро́а назвал новую расу гайронами. Он полностью подавил в них страх, чувство собственного достоинства, даже самосознание. Созданные им гайроны были управляемы и тупы, они стали прекрасными воинами, и он продавал их за очень большие деньги.