Наследница стеклянных башен

Пролог. Обещание на рассвете

Алиса проснулась не от будильника, а от ощущения, что мир за окном сегодня особенно тих и ярок. Солнце, пробившись сквозь щель между плотными шторами, прочертило на полу золотую полосу, в которой лениво кружились пылинки. Но разбудил её не свет, а запах. Горьковатый, терпкий, любимый с детства запах свежесваренного кофе, смешанный с тонким ароматом дорогого табака — отец курил только сигары, и только по утрам, позволяя себе эту единственную слабость.

Она потянулась в кровати, прислушиваясь. Из кабинета внизу доносился приглушенный голос. Отец говорил по телефону. Алиса не разбирала слов, но интонации узнала бы из тысячи. Это была та самая стальная, спокойная уверенность, с которой он двадцать лет назад начинал с нуля, брал кредиты, договаривался с первыми заказчиками и постепенно, шаг за шагом, превращал небольшую строительную фирму в империю «Вершины». Она улыбнулась, зарываясь носом в подушку. Этот голос был для нее синонимом защиты, стабильности, вечности.

Ей было двадцать четыре. Вчера она получила на руки красный диплом магистра искусствоведения. Тема её диссертации — «Символизм света в ломбардской живописи кватроченто» — сейчас казалась такой далекой от мира стали, бетона и стекла, в котором жил отец. Но это была её страсть, и он эту страсть поддерживал, никогда не давя, не требуя немедленно включиться в бизнес. «Успеешь ещё, Лисёнок, — говорил он. — Мир прекрасного сделает тебя человеком, а цифры и договоры — это просто работа. Научишься».

И сегодня они должны были лететь в Милан. Её подарок за диплом, их последняя совместная поездка перед тем, как она, по обоюдному уговору, начнет постепенно погружаться в дела компании. Планировалось, что это будет не просто тур: отец хотел показать ей не только Дуомо и оперу, но и фабрики по производству итальянского мрамора, студию дизайна, с которой «Вершины» начинали переговоры о коллаборации. Он хотел, чтобы она увидела ту сторону медали, где искусство встречается с инженерией.

Алиса встала, накинула шелковый халат и, шлепая босыми ногами по паркету, спустилась вниз. Кофе в турке уже дымился на плите, а отец стоял у панорамного окна в гостиной, спиной к ней, широкоплечий, в идеально сидящей рубашке с закатанными рукавами. Он заканчивал разговор.

— …Я понял. Значит, решай. Как скажешь, так и будет, — его голос смягчился, почти до нежности. — Хорошо. Обнимаю.

Он положил трубку и обернулся, увидел её, и морщинки у глаз собрались в улыбке, которая всегда была только для неё. Сергей Петрович Воронов — для всех «титан», «акула», «неприступная крепость» — для неё был просто папой.

— Проснулась, соня? — он подошел, чмокнул её в макушку. — Слышала? Кофе сварил.

— Слышала, — она прижалась к его груди на секунду, вдыхая знакомый запах. — С кем это ты так ласково? Неужели нашел женщину, а мне не сказал?

Он рассмеялся, отстраняясь.

— Дурочка. Это Степан звонил. Спрашивал, не передумали ли мы лететь. У них там в Милане какой-то форс-мажор по одному из проектов, но он сказал, что Марина всех порвет, а он встретит нас в аэропорту, как договаривались.

Степан и Марина Громовы. Для Алисы они были не просто деловыми партнерами отца, а частью семьи. Марина — крестная, эффектная женщина с идеальной укладкой и острым умом, всегда дарившая ей невероятные книги и возившая в театры. Степан — дядька-увалень, который тайком учил её кататься на мотоцикле и привозил из каждой командировки смешные сувениры. У них не было своих детей, и они души не чаяли в Алисе.

— Ну и отлично, — Алиса налила себе кофе. — Значит, встретимся в «Мальпенсе». Пап, а ты не волнуешься? Столько дел бросаешь на неделю.

— Алиса, — он посмотрел на неё серьезно. — Ради того, чтобы показать тебе Милан, я горы сверну. Дела подождут. Тем более, такие надежные люди, как Громовы, за всем присмотрят. Степан уже двадцать лет мой зам по строительству, он любую стройку с закрытыми глазами проведет. А Марина — финансовый гений.

— Ты им так доверяешь? — спросила она, грея ладони о чашку.

Сергей Петрович на секунду задумался, глядя в окно на утренний город, на небоскребы, которые уже начинали сверкать стеклом.

— Знаешь, Лисёнок, — тихо сказал он. — В нашем мире всё продается и всё покупается. Но есть вещи, которые я никогда не ставил на торги. Это честь. И семья. Громовы — это и есть почти семья. Мы столько пережили вместе, столько всего выстроили... не только зданий. Они — мой фундамент. Как и ты. — Он повернулся к ней, и в его глазах, серых, как дождевая сталь, блеснула влажная искорка. — Если что, Алиса... Если вдруг меня не станет, держись за них. Они не бросят. Они как родные. Поняла?

У неё похолодело внутри от этих слов. «Если что»? О чем он? Ему всего пятьдесят, он здоров, как бык, каждый день бегает по утрам, проходит чекапы. Это просто сентиментальность перед поездкой.

— Пап, ну что ты такое говоришь? — она поставила чашку и подошла к нему, обнимая за талию. — Мы ещё сто лет будем вместе. Ты у меня железобетонный.

Он усмехнулся, погладил её по голове.

— Конечно, железобетонный. Собирайся, капризуля. Через три часа выезжаем в аэропорт.

Дорога в аэропорт была наполнена предвкушением. Они слушали итальянскую музыку, отец подпевал басом, Алиса хохотала. В бизнес-зале регистрации он был сама элегантность и галантность: помог ей снять пальто, заказал её любимый апельсиновый фреш. Все было идеально.

В самолете они смотрели фильм про Флоренцию, и он то и дело переспрашивал: «А это кто на картине? А почему он такой грустный?». Алиса с радостью объясняла, чувствуя себя настоящим экскурсоводом. Он слушал с неподдельным интересом, и она в сотый раз поражалась его способности быть благодарным слушателем, несмотря на свою занятость и значимость.

Приземление в Милане было мягким. Солнечный итальянский полдень встретил их теплым ветром и оглушительной синевой неба. Они прошли паспортный контроль, получили багаж — два чемодана, один с ее платьями, другой с его деловыми костюмами и подарками для Громовых.