Наследник Бездны и дочь Небес

Крылья за золотой клеткой

Утренний свет не просто проникал в небесные сады — он разрезал их ледяным, торжественным сиянием. Первые лучи беспощадно били сквозь высокие стрельчатые окна, превращая белоснежный, испещренный серебряными прожилками мрамор дворца в слепящее золото. Свет скользил по острым шпилям башен, преломлялся в хрустальных куполах бесконечных галерей и рассыпался мириадами колючих, почти осязаемых искр на безупречно белых лепестках лунных лилий.

Всё вокруг выглядело настолько совершенным, что порой вызывало не восхищение, а первобытный, сосущий под ложечкой страх. Казалось, будто наш мир был высечен из камня безумным, помешанным на идеалах скульптором, который панически боялся любых изъянов.

Ни одного опавшего листа на мозаичных дорожках. Ни одной лишней, неправильной тени. Ни дуновения ветра, которое посмело бы нарушить выверенную симметрию королевских террас. Здесь даже птицы пели строго по часам, а вода в фонтанах падала с математической точностью.

Именно таким был дворец моего отца.

Безупречным. Величественным. И задыхающимся от собственного мертвого совершенства.

Пол под моими босыми ступнями был ледяным, как поверхность замёрзшего озера. Холод поднимался вверх, к коленям, к животу, к груди — и там сталкивался с горячим, беспорядочным биением сердца. Оно билось слишком быстро, слишком громко, будто пыталось вырваться наружу. Иногда мне казалось, что если я приложу ладонь к груди, то почувствую, как оно дрожит, как птица, бьющаяся о стенки клетки.

Прижавшись горячим лбом к прохладному стеклу, я смотрела, как далеко-далеко внизу, под густой, похожей на взбитые сливки пеленой облаков, просыпается столица Небесного Королевства.

Там закипала настоящая жизнь. Я не могла расслышать ее звуков сквозь магические барьеры дворца, но могла живо их представить. Открывались шумные, пропахшие пряностями и горячим хлебом воздушные рынки. По мерцающим подвесным мостам спешили жители, сталкиваясь плечами, смеясь и бранясь. В небо, разрезая утреннюю дымку, взмывали первые крылатые экипажи знати, оставляя за собой перламутровые шлейфы.

Я видела этот пейзаж тысячи раз. Я знала наизусть каждый изгиб облачных рек и каждую вспышку магического света над центральной площадью.

Но сегодня этот вид заставлял мое сердце биться так сильно, что оно болезненно ударялось о ребра, перехватывая дыхание. Сегодня всё было другим. Потому что через три дня я должна была оставить этот вид позади.

Эта мысль была подобна глотку обжигающе-ледяной воды в знойный день. Она пугала до мелкой, непрошеной дрожи в коленях и одновременно наполняла вены таким диким, искрящимся восторгом, что мне приходилось до боли сжимать пальцы в кулаки, чтобы не рассмеяться в голос. Я мечтала об этом дне столько, сколько себя помнила. Мечтала вырваться за пределы этих тяжелых, украшенных бриллиантами золотых ворот. Мечтала узнать, чем пахнет мир, в котором нет сотен слуг, расписывающих каждый твой шаг по минутам.

За моей спиной нервно дрогнули сложенные белоснежные крылья. Перья тихо зашуршали по тяжелому шелку ночной сорочки. Мои крылья были сильными, большими, с едва заметным серебристым отливом на кончиках. Но они болели. Болели той тупой, ноющей болью, какую испытывает мышца, закованная в гипс.

Для большинства девушек в нижних мирах свобода была чем-то естественным, как дыхание. Для меня она была самой недосягаемой роскошью. Зачем нужны крылья, если небеса, в которые тебе позволено подниматься, ограничены высотой дворцового купола?

***

Меня звали Ариэль Астэрия.

Третий ребенок в семье. Единственная дочь Короля Ангелов. Та самая долгожданная девочка, о которой в исступлении молился весь дворец после рождения двух крепких наследников. С самого первого вдоха меня укутали в плотный, непроницаемый кокон из всеобъемлющей любви, трепетной заботы и маниакального внимания.

Но вместе с этой любовью пришли правила. Незаметные, тончайшие золотые нити ожиданий, которые год за годом оплетали мои руки, ноги и горло, пока я не осознала, что не могу сделать и шага, не запутавшись в них.

Мои старшие братья росли иначе. Им позволяли разбивать колени в кровь, исследовать дикие уголки миров, ошибаться, кричать от злости и набивать синяки.

Люциана с ранних лет ковали как будущий неразрушимый меч империи. Его готовили к трону, доверяли грязные тайны Совета, учили принимать жесткие, порой жестокие решения. Его взгляд с годами стал таким же тяжелым и непроницаемым, как у отца.

Каэль, бунтарь с вечно растрепанными золотыми волосами и смешинками в глазах, и вовсе обладал свободой, от которой у меня щемило сердце. Он сбегал из дворца, неделями путешествовал по землям иных рас, пил вино в сомнительных тавернах и возвращался домой, пропахший ветром, дымом чужих костров, дорожной пылью и невероятными историями. Я помню, как тайком пробиралась в его покои после его возвращения и просто прижималась лицом к его походному плащу, чтобы вдохнуть запах настоящего мира.

А я всегда оставалась здесь. Ждала их на балконе, кутаясь в расшитые жемчугом шали. Под защитой. Под присмотром. Под неусыпным, тяжелым взглядом королевской гвардии — безликих серебряных статуй, следовавших за мной по пятам, — и строгих, поджимающих губы наставниц.

Отец называл это священным долгом защиты. Советники — необходимой мерой безопасности короны. А я, глядя на свое отражение в позолоченных зеркалах, видела лишь экзотическую, диковинную птицу в самой дорогой клетке мироздания. Зачем мне была дана магия Света, обжигающая кончики пальцев, если единственное, что мне разрешали освещать, — это пожелтевшие страницы древних трактатов о правилах этикета?

Я знала, что отец любит меня. О, его любовь была огромной, всепоглощающей, но она была тяжелой, как могильная плита. В его глазах я навсегда застряла в том возрасте, когда едва научилась ходить. Когда он смотрел на меня, в его взгляде читалась не гордость за взрослеющую дочь, а панический, липкий страх потери.

Любая моя просьба выйти в город, посетить праздник или просто прогуляться по нижним ярусам садов, где росли дикие травы, без десятка закованных в броню легионеров, наталкивалась на глухую, непреодолимую стену отказа.