Наследник Фениксов. Начало

Глава 13. Упорядочивание Хаоса

Сердце не билось. Оно молчало.

Пустота. Холод. Небытие.

Но потом…

Боль.

Тупая, ноющая… настоящая. Она стала якорем, вцепившимся в спину – единственным, что не давало окончательно раствориться. За ней – другое. Шершавое, колючее касание к щеке. Холод. Липкий, неприятный холод пота на лбу.

Я существую.

Эта мысль не принесла облегчения. Лишь констатацию. Мир возвращался нехотя, обрывками, словно невидимый гончар с мучительной медлительностью лепил реальность из осколков ощущений. Сначала гул в ушах; низкий, утробный, как от гигантского колокола. А сквозь него, пробиваясь, – стук. Тяжёлый, мерный, прямо в висок. Моё сердце. Оно вернулось.

Я заставил веки открыться. Свет ударил с силой физического толчка, заставив зажмуриться. Слишком ярко. Слишком… чётко. Вторая попытка. Мир медленно сфокусировался, обретая резкость, от которой заломило в глазах. Я лежал на полу; щека прижата к колючему ворсу моего ковра цвета индиго. И видел. Видел каждую отдельную нить, каждую пылинку, застрявшую между ними, с невозможной, болезненной чёткостью. Дыхание сбилось.

Последнее воспоминание – падение. Не тела. Разума.

Осторожно, опираясь на дрожащие руки, я сел. Комната. Моя. Но она была чужой; тишина в ней звенела так оглушительно, что хотелось зажать уши. Я огляделся, и мой взгляд, острый и раскалиброванный, тут же зацепился за аномалии – за последствия. На прикроватной тумбочке замерли часы-голем; фигурка не просто стояла – она застыла в неестественной, напряжённой позе, словно в момент моего падения попыталась выставить перед собой крошечный обсидиановый щит. На подоконнике диковинное растение из Изнанки – мой живой барометр магии – сжало все свои перламутровые листья в тугие, испуганные бутоны. Моё падение не было тихим.

И тогда я заставил себя посмотреть на него. На зеркало.

Просто зеркало. В его глубине – лишь бледный, испуганный мальчик с тёмными, расширенными от ужаса зрачками. Ни теней. Ни глаз, горящих огнём. Но сама его поверхность… она казалась мёртвой. Холодной. Словно шрам на теле реальности, помнящий о ране.

Хаос. Нужно упорядочить хаос – мысль вспыхнула холодной, спасительной искрой. Это не было галлюцинацией. Анализ. Это был резонанс. Да. Артефакт – лишь ретранслятор. Он не показал мне призрака; он показал первоисточник. Того, чей подвиг и чья боль стали моим проклятием. Его тень. Теперь – моя.

Чтобы стряхнуть с себя липкий холод этого откровения, я заставил себя сосредоточиться на привычном, на том, что меня окружало всю мою сознательную жизнь. Первым делом нужно было собраться с мыслями. Я намеренно отвернулся от зеркала и обвёл взглядом своё святилище, свою крепость. Мою комнату.

В дальнем углу комнаты, занимая немало места, возвышался старинный, ещё прадедовский платяной шкаф из чёрного дуба, который, невзирая на свой весьма почтенный возраст, выглядел так, словно его только что с любовью отполировали до зеркального блеска. Его массивные, чуть скрипучие дверцы были сплошь украшены тончайшей резьбой ручной работы, изображающей наиболее славные и героические сцены из многовековой истории нашего древнего рода. В его просторных недрах, помимо моей повседневной и выходной одежды, бережно хранились несколько великолепно сохранившихся до наших дней парадных старинных одеяний, некогда принадлежавших моим прославленным предкам. Мама как-то обмолвилась, что когда-нибудь, когда я достаточно повзрослею и буду к этому по-настоящему готов, одно из этих бесценных одеяний непременно станет моим, передавшись по наследству.

От шкафа мой взгляд опустился вниз. Пол в центре комнаты почти целиком покрывал большой круглый ковёр глубокого индигового цвета, с искусно вытканным на нём подробнейшим изображением карты звёздного неба северного полушария. Этот ковёр был отнюдь не простым предметом интерьера или украшением, он являл собой точнейшую астрономическую карту ночного небосвода, и мириады вышитых на нём серебряной нитью звёзд обладали свойством мягко и таинственно светиться в полной темноте. Дедушка нередко использовал этот удивительный ковёр в качестве наглядного пособия, когда обучал меня азам астрономии и сложным премудростям астрологии, обстоятельно растолковывая, каким именно образом положение далёких звёзд и планет способно влиять на направление и силу незримых магических потоков в нашем мире. Я смотрел на него, и впервые видел не учебное пособие, а схему моей собственной судьбы.

Потолок моей комнаты расписан такой же картой, составленной на день моего рождения. Этот ковёр был её отражением, её ключом. Каждая звезда на нём – не просто светило, а нота в той сложной, дисгармоничной мелодии, которой теперь стала моя жизнь. Изучить эту карту означало начать читать партитуру собственного проклятия.

Я подошёл к окну, чтобы впустить немного свежего воздуха. Мой взгляд зацепился за изящную, но крепкую этажерку из резного орехового дерева, что приютилась неподалёку от письменного стола. На её многочисленных полках вольготно располагалась моя постоянно растущая коллекция редких магических кристаллов и необычных минералов. Каждый из этих причудливых образцов обладал своими, присущими лишь ему уникальными свойствами и особенностями, и я нередко проводил целые часы, с лупой в руках внимательно изучая их сложную внутреннюю структуру, пытаясь постичь тайну того, как именно в этих неживых на вид камнях заключена и дремлет до поры до времени могучая магическая энергия.

На одной из средних полок этажерки скромно разместился небольшой шарообразный аквариум, где в его прозрачной воде безмятежно плавали и переливались всеми цветами радуги крошечные, почти эфирные светящиеся существа, отдалённо похожие на миниатюрных глубоководных медуз или призрачных водяных духов. Это были люмины – редчайшие и совершенно безобидные магические создания из нижних слоёв водной Изнанки, способные излучать мягкий, успокаивающий свет. Их нежное, пульсирующее сияние не раз помогало мне лучше сосредоточиться во время выполнения особо сложных домашних заданий, которые в изобилии выдавали мне приглашённые дедушкой строгие учителя, а мерное наблюдение за их грациозными, плавными движениями в толще воды неизменно успокаивало и умиротворяло после долгого и напряжённого учебного дня.