Наследник Фениксов. Начало

Глава 16. Зёрна для Феникса

Мама уже вовсю хлопотала у плиты, словно древний алхимик, творящий в своей лаборатории и управляющий целым вихрем из диковинных ароматов и волшебных, одной ей ведомых ингредиентов. Её движения были плавными, отточенными годами, и вместе с тем удивительно уверенными, а обычно строго уложенные каштановые волосы, сейчас собранные в простой, но аккуратный домашний пучок, из которого то и дело выбивались отдельные непослушные прядки, создавали вокруг её головы подобие нежного золотистого сияния в ярких лучах утреннего сентябрьского солнца. На миловидном, чуть уставшем лице играла мягкая, задумчивая улыбка, но в глубине карих, таких тёплых глаз я всё же уловил едва заметное, тщательно скрываемое напряжение.

Рядом с ней, на маленькой чугунной сковородочке, сами по себе, без её видимого участия, аппетитно румянились и весело подпрыгивали мамины знаменитые тонкие блинчики. Широкая серебряная лопаточка с длинной резной ручкой плавно и бесшумно скользила под золотистые, ноздреватые кружки горячего теста, с удивительной, почти акробатической ловкостью подбрасывая их высоко в воздух. Каждый румяный блинчик, изящно описав в воздухе идеальную дугу, мягко и точно опускался обратно на раскалённую сковороду уже другой, ещё не подрумяненной стороной. Глядя на этот привычный танец, я впервые видел не просто чудо, а безупречно отлаженный механизм, и в памяти тут же всплыли строки из старого учебника о том, что именно такие простые, но удобные бытовые заклинания и являются основой домашнего уюта. Теперь я видел в этом привычном действе подлинное мастерство, с каким искусством мама использовала эту основу каждый день.

А прямо над обеденным столом, в прозрачном утреннем воздухе, словно стайка маленьких, юрких серебряных птичек, бесшумно парили и деловито сновали туда-сюда острые ножи, с немыслимой скоростью и точностью аккуратно нарезая свежие, сочные фрукты для нашего традиционного утреннего салата, двигаясь по своим, лишь им одним известным, сложным траекториям и с математической точностью создавая из хрустящих яблок, медовых груш и ароматных персиков идеально ровные кубики. Их отполированные до зеркального блеска лезвия то и дело ловили озорные солнечные лучи, отбрасывая на стены и потолок мириады причудливых, быстро сменяющих друг друга световых узоров и зайчиков.

Высоко над плитой, на специальных кованых крючьях, висели пышные связки высушенных целебных и душистых трав – ромашка, горьковатый шалфей, пряный тимьян, пахучая мята – каждая из которых обладала своими уникальными, порой весьма сильными магическими свойствами. Их сложный, многогранный аромат, смешиваясь с густым, сладковатым запахом готовящихся на плите румяных блинчиков, создавал ту самую неповторимую, волшебную и такую родную атмосферу нашей кухни. Теперь я не просто видел, как резные, высушенные солнцем и ветром листья некоторых трав едва заметно, почти неосязаемо подрагивали, – я чувствовал их дремлющую силу, вдыхал их магическую суть, словно тихонько перешёптываясь друг с другом на своём тайном, неведомом языке растений.

Рядом с горячей плитой, на специальной подставке, неспешно парил в воздухе старинный, начищенный до ослепительного блеска медный чайник, медленно и плавно наливая крутой кипяток в большой фаянсовый заварочный чайник с изображением танцующих фениксов, уже стоявший наготове на краю стола. Тонкая, почти невидимая струйка кипятка изящно изгибалась в воздухе замысловатой, переливающейся дугой, не проливая при этом ни единой капли мимо белоснежного фарфора. Ароматный пар, густыми клубами поднимающийся от горячего чайника, на мгновение принимал в воздухе формы то ли неведомых мне древних рун, то ли каких-то таинственных магических символов, прежде чем окончательно и бесследно раствориться в утреннем сиянии.

Этот необычный чайник был не просто утварью, а настоящей семейной реликвией, что с благоговением передавалась в нашем роду из поколения в поколение. Его массивные медные бока, подёрнутые благородной зеленью патины, казалось, до сих пор хранили на себе незримые отпечатки прикосновений многих моих предков. Дедушка однажды, с лукавой, всезнающей улыбкой, рассказывал нам с Анной, что этот старинный чайник обладает своим собственным, весьма непростым и даже капризным характером.

«Он, знаете ли, начинает сердито фырчать и откровенно капризничать, если считает, что чай для него заваривают как-то неправильно или непочтительно», – говаривал дедушка, хитро подмигивая. И я сам не раз был свидетелем тех забавных случаев, когда этот своенравный артефакт наотрез отказывался кипятить воду для нелюбимого им сорта чая, и тогда его привычное, умиротворяющее гудение сменялось громким, откровенно недовольным и даже немного угрожающим шипением, до тех пор, пока мама, тяжело вздохнув, не меняла заварку на другую, более угодную ему.

На одной из широких дубовых полок, прикреплённых к стене, стройными рядами выстроилось целое семейство магических кухонных приборов, и каждый из них, казалось, жил своей, особенной жизнью. Длинная самопомешивающаяся ложка из лунного серебра лениво и сонно покачивалась в высоком стакане с молоком, словно в ожидании своего звёздного часа. Огромный разделочный нож, который, по семейному преданию, никогда не тупился и мог с лёгкостью перерубить даже драконью кость, хищно поблёскивал своим идеально острым, отполированным лезвием, ярко отражая весёлые солнечные лучи. А большая чугунная сковорода, обладавшая редким умением самостоятельно поддерживать идеальную, выверенную до градуса температуру для каждого конкретного блюда, тихонько и удовлетворённо гудела где-то в глубине своего массивного чрева.

Эти необычные и такие привычные для меня с детства предметы были не просто удобной кухонной утварью, а ярким, наглядным и весьма убедительным примером того, как глубоко и органично магия проникла и вплелась в каждый, даже самый незначительный аспект нашей повседневной жизни. Я часто, особенно в последнее время, подолгу задумывался о том, сколько же поколений талантливых и мудрых магов-артефакторов неустанно трудилось над созданием этих, казалось бы, таких простых и обыденных вещей. Каждый из этих приборов, даже самый маленький, излучал своё собственное, едва заметное, но отчётливое магическое сияние, постоянно напоминая о скрытой в нём древней силе, и я почти физически ощущал, как по коже пробегает лёгкая дрожь, улавливая эту мощную, живую пульсацию, и тут же, словно прилежный ученик, пытающийся на слух записать партитуру неведомого ему доселе маэстро, начал раскладывать эту симфонию на отдельные партии: ровный, басовый гул старого чайника, тонкий, серебряный перезвон ножей и тёплое, обволакивающее сияние, исходившее от маминых рук.