Наследник Фениксов. Начало

Глава 20. Привратник

… старшекурсника. Столкновение было несильным, но резким. Мир качнулся, и я успел выхватить из него лишь несколько разрозненных образов: копна иссиня-чёрных волос, живших своей, отдельной жизнью, высокий лоб, рассеянный, устремлённый словно сквозь меня взгляд поразительных миндалевидных зелёных глаз за стёклами простых круглых очков…

Мой новый, тяжёлый от книг и ответственности портфель соскользнул с плеча и с глухим стуком упал на каменные плиты, прямо к моим ногам. В то же мгновение из папки старшекурсника веером разлетелись свитки и листы пергамента, с сухим шорохом взметая облачка пыли. Несколько из них развернулись, открывая моему изумлённому взгляду невероятно сложные, многомерные схемы, испещрённые незнакомыми мне рунами, запутанными математическими выкладками и символами, которые я видел только в самых сложных книгах дедушкиной библиотеки. Я замер на мгновение, поражённый этой внезапно открывшейся бездной чужих, глубоких знаний.

– Ох, простите! Ради всего сущего, извините! – вырвалось у меня. Чувствуя, как щёки заливает краска смущения от собственной неловкости, я бросился помогать собирать бумаги. Они были разного качества – от простых листов для черновых набросков до плотного, явно дорогого пергамента для чистовых работ.

Поднимая один из тяжёлых свитков, я невольно замер. Это была не карта – это был срез чужого, запредельного разума. На одно ослепительное мгновение я словно заглянул в бездну: тончайшие нити магических потоков сплетались в узор, который мой мозг отказался даже пытаться осмыслить, а рядом темнели кляксы зон абсолютной нестабильности, помеченные символами, от одного вида которых душа леденела. Всё это было перечёркнуто столбцами вычислений, использующих ту самую немыслимую арифмантику, что я видел лишь на страницах самых сложных трактатов деда. Я не просто не понимал и десятой доли символов – я чувствовал, как мой разум, привыкший к стройным и логичным построениям, спотыкается об эти формулы, словно пытаясь прочесть текст, написанный на языке самой вечности. Это было похоже на те моменты, когда дедушка, желая проверить меня, давал мне нерешаемую задачу, но здесь не было и тени игры – лишь холодная, безупречная сложность. Кончики пальцев, коснувшиеся пергамента, покалывало от остаточного тепла – магия сложных вычислений ещё не успела остыть. Медальон под рубашкой отозвался на это едва заметной, тонкой вибрацией, словно пытался «прочитать» этот информационный поток.

Старшекурсник тем временем быстро и с лёгким раздражением собирал остальные свитки, бормоча что-то себе под нос про «потерянное время» и «вечную суету». Он почти выхватил свиток с картой Изнанки из моих рук, даже не взглянув на меня толком, словно я был не более чем досадным препятствием на его пути. Его небрежное движение заставило меня отступить на шаг назад, и я, чтобы не упасть, присел, подхватывая свой портфель.

– Осторожнее надо, – буркнул он, и в его голосе не было злости, скорее – усталая досада и рассеянность человека, чьи мысли витали в высших сферах.

– Я правда не хотел, извините ещё раз, – пробормотал я, всё ещё чувствуя себя ужасно виноватым.

Старшекурсник уже почти отвернулся, но его взгляд на мгновение зацепился за мой портфель, а точнее – за массивную бронзовую застёжку в виде расправившего крылья Феникса. В его зелёных глазах, за стёклами очков, на секунду мелькнуло что-то похожее на узнавание, но тут же это выражение исчезло, сменившись прежней отрешённой рассеянностью.

– Ладно, проехали, – он махнул рукой. Поправив очки на носу привычным жестом, он нетерпеливо смахнул со лба упавшую прядь. И в этот миг я увидел – на его высоком лбу, чуть левее центра, алел небольшой, но отчётливый шрам. Его рваные, неровные очертания были мне до боли знакомы. Это была она. Сиг. Озарение. Символ внезапного прорыва, опасного, неконтролируемого скачка энергии в ходе сложного эксперимента.

Быстро зашагав дальше, старшекурсник, видимо, снова с головой погрузился в свои мысли. А я так и остался стоять, потрясённый до глубины души. Одно дело – читать о таких вещах в книгах, и совсем другое – увидеть человека, который носил на себе зримое доказательство опасных изысканий.

Я смотрел ему вслед, чувствуя странную смесь облегчения от того, что инцидент исчерпан, и… восхищения. Да, пожалуй, восхищения, смешанного с острой завистью. Уровень знаний, который требовался для работы с такими сложными схемами, мне пока абсолютно недостижимым. Этот короткий эпизод напомнил о том, какой долгий и трудный путь предстоит в древних стенах гимназии, чтобы хотя бы приблизиться к такому уровню, не говоря уже о том, чтобы исполнить свою миссию. Смогу ли я когда-нибудь овладеть этим языком, чтобы прочесть партитуру собственного проклятия? Медальон под рубашкой был спокоен, лишь слегка тёплый. Кажется, этот рассеянный гений не представлял опасности, просто был слишком увлечён своей наукой.

Это осознание немного успокоило, но одновременно заставило собраться. Наш мир не прощал невнимательности.

Я бросил вслед старшекурснику последний взгляд и увидел, как он, не меняя шага и всё так же, видимо, глядя куда-то вглубь себя, направляется прямо на парящую посреди улицы объёмную проекцию. Это была сложная, медленно вращающаяся схема какой-то рунической вязи, сотканная из тонких голубоватых линий света, – вероятно, учебное пособие или информационный стенд для старших курсов. Парень шагнул прямо сквозь неё.

Светящиеся линии на миг исказились, пошли рябью, издав тихий, недовольный гул, а затем восстановились. Сам же старшекурсник даже не вздрогнул, пройдя сквозь магический образ так, словно тот был просто утренним туманом.

Он просто не заметил её.

Тут я окончательно понял: дело было не во мне. Он просто жил в другом мире, в мире своих запредельных формул, и наша реальность была для него лишь досадным, полным препятствий фоном.

Я невольно улыбнулся. Вдохнув полной грудью, я поправил ремешок портфеля на плече и тоже поспешил дальше, стараясь быть внимательнее. Инцидент со свитками теперь оставил совершенно иное послевкусие. Смущение испарилось без следа, уступив место трепету – но не перед самими знаниями, а перед той всепоглощающей, почти безумной сосредоточенностью, что была необходима для их постижения. Мысль о долгой дороге к такому мастерству больше не казалась удушающей. Наоборот, она обрела звенящую ясность. Я увидел вершину, к которой должен был стремиться. Ослепительный, величественный пик, на котором гнездятся лишь самые могучие из огненных птиц. Путь был долог, да. Но теперь я знал, куда идти.