Наследник Фениксов. Начало

Глава 29. Первый урок

Когда я снова открыл глаза, мир встретил меня не просто ясностью, а пронзительной, ошеломляющей чёткостью, словно с картины мироздания стёрли пыль. Судя по тёплым, золотистым лучам, падающим сквозь высокие стрельчатые окна лазарета, на землю медленно опускался вечер. Я осторожно заглянул внутрь себя, как будто вернулся в собственную комнату после долгого отсутствия. Первым делом бросил взгляд на книжные полки – мою память. Всё было на месте, в идеальном порядке. Затем подошёл к окну – моему сознанию. Стекло было чистым, а вид – ясным, как никогда. И, наконец, я прислушался к очагу – моему внутреннему огню. Он не погас, но из дикого, рвущегося наружу пламени превратился в ровный, спокойный жар, словно его заключили в надёжный сосуд. Слабость отступила, головокружение прошло, и на смену им пришло новое, странное, но приятное ощущение полноты сил, словно я пробудился после долгого, глубокого и по-настоящему исцеляющего сна.

Та назойливая вибрация, что сотрясала меня изнутри, почти утихла, сменившись ровным, тёплым течением энергии, которое я теперь мог не просто ощущать, а почти видеть внутренним зрением. Медальон на груди отзывался на это спокойной, уверенной пульсацией, будто второе, более мудрое сердце, задающее ритм моему собственному.

Осторожно приподнявшись на локтях, я огляделся. Лазарет всё ещё напоминал растревоженный улей, но лихорадочная суета стала спокойнее, острое напряжение немного спало. На соседних кроватях лежали и сидели другие ученики: кто-то спал, укрывшись с головой, кто-то тихо переговаривался, а кто-то просто смотрел в потолок с задумчивым и отсутствующим видом. Моё новое зрение видело не просто уставших детей, а диаграммы магических повреждений. Ауры большинства из них были тусклыми и рваными, как изношенная ткань, у одних напоминая треснувшее стекло, у других – истлевший от времени пергамент.

Я заметил, что каждую кровать окутывал полупрозрачный защитный купол, который мерцал мягким, ровным светом. Целители в своих бело-голубых мантиях неторопливо двигались между рядами, подобно безмолвным белым птицам в саду, охваченном болезнью, проверяя состояние пациентов, меняя компрессы, тихо шепча слова успокаивающих заклинаний, которые ложились на воздух лёгкой, едва заметной рябью. Воздух всё ещё пах травами и озоном, но уже не так резко.

И тут я увидел её. Елена сидела на кровати напротив, через узкий проход, и смотрела прямо на меня. Мой взгляд тут же зацепился за её состояние: аура, хоть и ослабленная, не была рваной, как у остальных. Она напоминала водную гладь после шторма – всё ещё подёрнутую рябью, но уже стремящуюся к своей изначальной, целостной гладкости. Она была повреждена, но не сломлена. Её рыжие волосы в косых лучах заходящего солнца пылали, словно расплавленное золото, а в изумрудной глубине её глаз, очищенных от пелены страха и растерянности, снова плясали огоньки живого любопытства и неуёмной энергии. Заметив мой взгляд, она широко улыбнулась, и на её щеках снова заиграли золотистые веснушки.

– Александр! – тихо позвала она, и её голос, чистый и мелодичный, как звон ручья, звучал радостно и облегчённо. – Ты наконец-то очнулся! Я уж начала волноваться.

Я попытался ответить, но горло нестерпимо пересохло после долгого сна, а язык казался сухим и шершавым, словно старый пергамент. Елена тут же легко соскользнула со своей кровати, подхватила стакан с водой, стоявший на тумбочке рядом с моей, и протянула мне. Когда наши пальцы случайно соприкоснулись, я почувствовал не просто искру, а сложный, многослойный импульс. Мой внутренний жар, столкнувшись с её прохладой, не погас, а на мгновение обрёл чёткую, упругую форму, словно раскалённый добела клинок, который опустили в холодную воду для закалки. Он стал не слабее, а твёрже. Мы оба удивлённо посмотрели друг на друга.

– Что с нами произошло? – спросил я, сделав несколько жадных глотков удивительно прохладной, чуть сладковатой воды, в которой я тотчас узнал привкус успокаивающего луноцвета.

Елена снова села на свою кровать, поджав ноги, и её взгляд стал задумчивым. Голубоватая дымка вокруг её рук исчезла, но я всё ещё видел, как в изумрудной глубине её глаз продолжает тлеть едва заметное голубоватое мерцание. – Я не уверена, – прошептала она, заговорщицки наклонившись ближе. – Но это точно была Песнь Приветствия. Она… она что-то изменила в нас. Ты тоже это чувствуешь? Словно внутри проснулось нечто… огромное. Древнее. И немного страшное.

Я медленно кивнул, ибо её слова были лишь бледным эхом той бури, что бушевала в моей собственной душе. «Огромное. Древнее. И неправильное», – мысленно добавил я, вспоминая образ механизма, собранного по чужому, искажённому чертежу. Это ощущение было неоспоримо реальным и оно бесповоротно изменило моё восприятие себя и мира.

– Может быть, теперь мы сможем получить ответы, – сказал я, заметив, как к нашим кроватям, отделившись от группы беседующих вполголоса целителей, направляются две знакомые фигуры – Госпожа Целебница и сам директор Громов.

Их лица были по-прежнему серьёзны, а во взглядах читалась глубокая озабоченность. Я увидел, как их ауры, плотные и могущественные, вибрируют от сдерживаемого напряжения, и я невольно принялся раскладывать эту картину на составляющие, словно усердный ученик, пытающийся на слух записать партитуру неведомого ему доселе маэстро. Я понял, что нас ждёт непростой и, несомненно, очень важный разговор. Разговор, который, я надеялся, прольёт свет на то, что с нами случилось, и что теперь ждёт нас впереди, в этом новом, изменившемся в одночасье для нас мире.

Мы с Еленой переглянулись, ощутив, как атмосфера в лазарете мгновенно изменилась с приближением к нам этих двух могущественных фигур. Воздух вокруг директора Громова, казалось, видимо потрескивал от едва сдерживаемой энергии, а его тяжёлые, уверенные шаги по каменному полу отдавались гулким эхом, заставляя стихнуть даже приглушённый шёпот в палате. Я почувствовал, как медальон на моей груди отозвался на его невероятно плотную ауру, ощутимо нагревшись и начав пульсировать в такт с моим учащённым сердцебиением.