Наследник Фениксов. Начало

Глава 30. Наследие

Когда преподаватели разошлись, погружённые в свои тревожные обсуждения, в лазарете воцарилась странная, напряжённая тишина. Она была соткана из гудения защитных чар, окружавших каждую кровать, и сдавленного шёпота тех немногих учеников, кто уже оправился от первого шока. Воздух казался плотным, почти вязким, насыщенным остаточной магией Песни, словно невидимые струны мироздания, сорванные с привычного лада, всё ещё продолжали гудеть после её оглушительного финала.

Я откинулся на подушки, чувствуя, как мягкая ткань впитывает холодный пот, выступивший на лбу. События дня, от утреннего прощания с семьёй до этого хаоса в Большом зале, проносились перед глазами безумным калейдоскопом, оставляя после себя смесь свинцовой усталости, смятения и странного, щекочущего нервы возбуждения. Медальон на моей груди, всё ещё тёплый, но уже не обжигающий, пульсировал ровно и успокаивающе, словно древний страж, вернувшийся на свой пост после битвы.

Я прислушался к себе, к своему новому состоянию, и понял – с реальности словно содрали тусклый, привычный покров. Я мог различить скрип пера целителя в дальнем конце зала, услышать едва уловимый, почти ультразвуковой гул защитных куполов и увидеть, как крошечные пылинки, подхваченные сквозняком, превращаются в мириады крошечных планет, плывущих в луче заходящего солнца. Каждая клеточка, казалось, вибрировала в унисон с окружающим магическим полем. Каждый вдох наполнял меня не просто воздухом, а невидимой, но ощутимой энергией, которая струилась по венам лёгким, покалывающим потоком.

Мой взгляд, обрётший новую, пугающую чёткость, невольно скользнул по палате, проводя первую, беглую ревизию последствий. Это был хор тихого страдания. Ученик с третьего ряда, чья аура теперь напоминала расколотый кристалл, беззвучно шевелил губами, повторяя простые рунические формулы задом наперёд. Девочка с волосами цвета льна, сидевшая у окна, с ужасом смотрела на свои пальцы, с кончиков которых медленно росли и тут же таяли тонкие ледяные иглы.

Но моё внимание приковал Виктор Воронов. Я ожидал увидеть его поверженным, возможно, даже плачущим, как тогда, после Песни. Но то, что я увидел, заставило меня невольно подобраться. Он сидел на кровати, прямой, как натянутая струна. Он не был сломлен – он работал. Его аура, в прошлые наши встречи холодная и ровная, теперь была сжата в одну точку, словно кулак, готовый к удару. Пальцы его правой руки бессознательно чертили в воздухе сложные, незнакомые мне символы. Они лишь отдалённо напоминали те руны защиты, что я видел в учебниках, но были на порядок замысловатее, сплетаясь в переменчивые, нестабильные узоры, которые вспыхивали и тут же гасли, не в силах удержать форму. А губы беззвучно шевелились, и по лихорадочной сосредоточенности на его лице я мог поклясться: он не молился и не проклинал, а пытался подобрать к увиденному хаосу ключ – подходящую формулу или закон из прочитанных книг. В его глазах не было страха. Лишь холодная, почти хищная ярость исследователя, столкнувшегося с непостижимым. И я, к своему удивлению, почувствовал не злорадство, а укол почти профессионального уважения к врагу. В голове, словно вспышки магниевой лампы, мгновенно сложились звенья одной цепи. Предупреждение Привратника. Загадочные слова Анастасии. Недомолвка деда. И, наконец, подслушанный обрывок диагноза самого Директора. Все они указывали не на жертву обстоятельств, а на первопричину. На меня. И сейчас, глядя на лихорадочную работу мысли на лице Воронова я словно смотрел в искажённое зеркало: он отчаянно пытался описать и обуздать бурю, а я ... я был её источником.

И это заставило меня посмотреть на свои руки. В полумраке лазарета я увидел, как вокруг пальцев всё ещё танцуют крошечные золотистые искорки, словно ручные светлячки.

– Ты тоже это чувствуешь? – раздался рядом тихий голос Елены. Он звучал как шёпот глубокой, спокойной воды – немного устало, но с прежней внутренней силой.

Я повернул голову. Она сидела на своей кровати, обхватив колени руками, и внимательно рассматривала свои ладони. Вокруг её пальцев всё ещё клубился лёгкий, полупрозрачный голубоватый туман, принимая форму то морских волн, то закрученных раковин. Её аура, которую я теперь видел ясно, была глубокой, как летний омут, и переливалась всеми оттенками – от светлой речной бирюзы до цвета грозовой тучи, готовой разразиться дождём. В тусклом свете магических ламп эта спонтанная магия казалась живой, почти разумной.

– Да, – кивнул я, наблюдая, как мои огненные искорки и её водный туман, казалось, узнали друг друга и теперь притягиваются, создавая невидимое поле напряжения в воздухе между нами. – Мир словно обрёл плоть. Стал таким… пронзительно ощутимым.

Елена медленно кивнула, и её рыжие волосы в неверном свете лазарета казались живым пламенем, а каждая прядь словно хранила отблеск моего собственного внутреннего огня.

– Для меня это постоянный внутренний жар, – сказал я, решив начать это исследование первым. – А как это ощущаешь ты?

Она на мгновение задумалась, прислушиваясь к себе.

– Это не жар, – прошептала она. – Это… течение. Глубокое, холодное течение внутри, которое ищет, куда ему направиться. Словно река проснулась там, где её никогда не было.

– А моя… моя похожа на страницу из древней книги, где кто-то вырвал ключевые слова, – невольно вырвалось у меня. – Я чувствую мощь текста, но не могу прочесть его смысл.

Жар и холод. Взрыв и поток. Мы были зеркальными отражениями одной и той же бури.
В этот момент к нам приблизился молодой, очень бледный ассистент-целитель. Его аура была почти прозрачной от усталости, и я уловил на его мантии слабый, но отчётливый запах валерианы, который он, очевидно, вдыхал перед сменой, чтобы сохранить самообладание. Он протянул нам два стакана с дымящимся отваром.

– Госпожа Целебница велела передать, – произнёс он заученным, лишённым эмоций голосом. – Стабилизирующий отвар. Принять немедленно. И помните приказ Директора: полное отсутствие магической практики. Любой, даже непреднамеренной.