Наследник ледяного императора

Пролог

Боль всегда была моей спутницей. Я чувствую ее чужую, впитываю, как губка, пропускаю сквозь себя и превращаю в тихую, ровную пульсацию жизни. Но эта боль… эта была иной.

Она резала ночь, как раскаленный нож, не криком, а звенящей, неестественной тишиной, что последовала за оглушительным ревом падающего звездолета. И затем, волной агонии, такой мощной и чужеродной, что я чуть не рухнула на колени прямо среди целебных мхов, которые собирала для старика Барна.

Это было не просто страдание. Это был крах. Крах чего-то огромного, металлического, живого. И в центре этого хаоса одинокий, угасающий огонек сознания, цепляющийся за жизнь с упрямством, которое даже мне показалось диким.

Я не должна была идти. Правила выживания в Ксилон-7, выжженном секторе, который Империя сочла мусорной свалкой, были просты и суровы: не выделяться, не интересоваться, не помогать тем, кого добивает система.

Особенно — слугам Империи.

Но та боль… Она звала. Не голосом, а безмолвным, отчаянным воплем, который бил прямо по моему дару, по самой моей сути. Целительница во мне взбунтовалась против здравого смысла, против страха, против ненависти.

Я побежала. Об ломаный металл порвались штаны, колени исцарапались в кровь, но я почти не чувствовала своей боли. Его боль была сильнее. Она вела меня, как нить Ариадны, через лабиринт обломков и дымящихся воронок.

И тогда я увидела его.

Обломок «Серебряного кинжала», личного космолета имперской знати, дымился, вонзившись носом в скалу. От былой роскоши остались лишь клочья полированного черного корпуса да мерцающие осколки хрусталя, вплетенные в обшивку. И на фоне этого хаоса, откинувшись на сиденье пилота, сидел он.

Даже наполовину мертвый, он выглядел опасно. Властно. Его форма, цвета ночного неба с инкрустациями серебра, была пропитана кровью и порвана в клочья, обнажая страшные рваные раны на груди и боку. Один осколок торчал прямо под ключицей, второй впился в бедро. Лицо… Боги, его лицо. Резкое, скульптурное, бледное, как мрамор, забрызганное алыми каплями. Волосы цвета зимней луны спадали на высокий лоб. Он был без сознания, его дыхание ощущалось, как хриплый, прерывистый звук, больше похожий на предсмертный хрип.

Имперец. Чистокровный аристократ. Возможно, даже один из тех, кто подписывал приказы о «зачистке» таких секторов, как мой.

Ненависть, горькая и знакомая, комом подкатила к горлу. Я должна была развернуться и уйти. Оставить его умирать в одиночестве, как он и его проклятая Империя оставили умирать тысячи моих людей.

Я сделала шаг назад. И в этот момент его глаза открылись.

Они были цвета зимнего неба перед бурей. Светло-серые, почти синие, с вкраплениями серебра, словно осколки льда. В них не было страха. Не было мольбы. Лишь чистая, нечеловеческая воля. Холодная ярость против приближающейся смерти. И… осознание. Он увидел меня. Запечатлел.

Его губы дрогнули, пытаясь что-то сказать. Из них вырвался лишь хрип, с кровавым пузырем.

И этот взгляд, эта титаническая борьба, сломали меня.

— Черт возьми, — прошептала я, снова делая шаг вперед, на этот раз к нему. — Черт возьми, черт возьми, черт возьми…

Мои пальцы сами потянулись к его шее, нащупывая пульс. Он был слабым, нитевидным, замирающим. Он истекал кровью. Внутренние повреждения были катастрофическими.

Я не могла сделать это здесь. Мне нужна была моя лаборатория, мои инструменты, мои травы.

Силы у меня было не много. Дар отнимает много энергии. Но адреналин и тот самый упрямый огонек в его ледяных глазах дали мне почти звериную силу. Я закинула его руку себе на плечи, стиснула зубы и потащила. Его вес придавил меня к земле, пахнущей гарью и смертью. Каждый шаг давался ценой невероятных усилий. Он был высоким, мускулистым, тяжелым. А я всего лишь целителькой с изможденным телом.

Я тащила его через руины, спотыкаясь о обломки, молясь, чтобы никто не увидел нас. Чтобы мародеры или имперские патрули, которые рано или поздно придут искать обломки, не наткнулись на наш кровавый след.

Как я донесла его до своего укрытия, старого бункера, замаскированного под завалы, я не помню. Помню лишь соленый вкус пота на губах, огненную боль в мышцах и его прерывистое, хриплое дыхание у самого уха.

Я бросила его на хирургический стол, сколоченный из обломков, зажгла все светильники и принялась за работу.

Разрезала остатки одежды. Обнажила раны. Они были ужасны. Я промывала их, удаляла осколки, сшивала разорванные сосуды и мышцы. Руки мои двигались автоматически, наработанные годами практики. Но за шумом собственного сердца я почти не слышала их.

Потом пришло время главного. Времени моего дара.

Я положила ладони на его холодную, окровавленную грудь. Закрыла глаза. И отпустила внутренние барьеры.

Внутрь хлынула его боль. Острая, слепая, всесокрушающая. Она ударила по мне, как молот, вырвав сдавленный стон. Я закусила губу до крови, заставила себя дышать. И повела за собой свой дар. Теплую, золотистую энергию жизни, которая копилась во мне годами, которую я берегла для самых тяжелых случаев.

Я направляла ее в разорванные ткани, заставляя клетки делиться с бешеной скоростью, запечатывая раны, восстанавливая связь между нервами и сосудами. Это было похоже на то, как если бы я вплетала в его тело миллионы невидимых золотых нитей, сшивая его обратно в целое.

Это стоило мне невероятно дорого. Силы уходили, как вода в песок. Мир плыл перед глазами, в висках стучало. Я чувствовала, как холодеют мои собственные пальцы, как тускнеет энергия внутри.

Но я не останавливалась. Не могла. Его воля, та самая, что я увидела в его глазах, теперь цеплялась за мой дар, как утопающий за соломинку. Он не просто принимал помощь, он поглощал ее, требовал еще, вытягивая из меня жизнь с ненасытной жадностью.