Наследник Огненного Лорда

Глава 16

Воздух в госпитале густой, тяжёлый… Он вязкий, как сироп, и состоит из запахов антисептика, крови, пота и едва уловимого, сладковатого духа разложения, который не выветривается, несмотря на все усилия. Он въелся в стены, в белые мантии, в волосы. Я его уже не чувствую. Я почти ничего не чувствую, кроме всепроникающей, ноющей усталости, свинцовой тяжести в костях и той ледяной, собранной сосредоточенности, что скрепляет моё сознание, не давая ему рассыпаться.

Мои руки работают сами. Разрез, очищение, сшивание. Подай, удержи, прижги. Они двигаются с выверенной точностью. Мой взгляд скользит по палате, фиксируя всë: пузырящуюся розовую пену в ране на животе у старого сержанта; неестественный, синеватый оттенок кожи молодого парня, которому осколком располосовало грудь; крошечную, почти детскую руку, торчащую из-под окровавленной простыни — беженец. Повсюду люди. Они лежат вповалку, их стоны сливаются в один непрерывный, низкочастотный гул, как шум моря перед бурей. Кто-то плачет, кто-то зовёт мать, кто-то уже просто тихо уходит, и его место тут же занимает новый, ещё пахнущий дымом и порохом.

Краем глаза я вижу Мэйлу, одну из самых способных моих курсанток. Она стоит над солдатом с обожжённой грудью, её руки дрожат, лицо мертвенно-белое. Магический резерв на исходе, она уже не лечит, а просто транслирует в него свою истощённую жизненную силу.

— Мэйла, — мой голос хриплый от неиспользования, но он режет гулкую атмосферу палаты. Она вздрагивает. — Стой.

Подхожу, мягко, но твердо отвожу её руки от раны. Её пальцы ледяные.

— Ты закончила. Иди в комнату отдыха. Поспи. Минимум четыре часа. Это приказ.

Она пытается возразить, что-то пробормотать про «могу ещё», но её глаза стеклянные. Киваю одному из санитаров, и он, понимающе вздохнув, уводит её прочь.

Оборачиваюсь к остальным. Вижу такие же измождённые лица. Иттара, похожая на хрупкую тень, склонилась над мальчишкой-рекрутом, её пальцы едва касаются его виска. Её дар безграничен, но сосуд, в котором он заключён, — хрупок.

— Иттара, — говорю тише. — Тебе тоже нужен отдых.

Она поднимает на меня свои бездонные глаза, в них читается протест, но ещё больше — глубокая усталость. Она не спорит. Просто кивает и, пошатываясь, направляется к выходу.

— Вторая смена курсантов! — повышаю голос, и десятки глаз устремляются на меня. — Перерыв. Еда, сон. Через шесть часов — замена первой смены. Быстро!

Они нехотя, но повинуются. Поток раненых не прекращается. Это словно пытаться вычерпать океан чайной ложкой. Пока я руководила, мои руки на автомате закончили перевязку солдату с раздробленной рукой.

Вдруг слышу знакомый голос, резкий и деловитый, который врезается в гул палаты.

— Эй, подвиньтесь. И расчистите стол срочно, несу взрывчатость!

Оборачиваюсь. Алиссия. Она стоит в дверях в руках — ящик, из которого доносится звон склянок. Её волосы выбились из строгого пучка, но глаза горят привычным решительным огнём.

— Не смотри на меня так, как будто я призрак, — она грузно ставит ящик на единственный свободный стол. — Я хоть и зельевар, но азы целительства мне вбили в голову ещё в Академии. А руки у меня растут откуда надо. Где тут самые безнадёжные? Мои стимуляторы и болеутоляющие хоть на пару часов вернут их к жизни, пока вы будете латать.

Она уже раскупоривает склянки, её движения быстрые и точные. Она не смотрит на раны с благоговением, как студенты, для неё это — поломка, которую нужно починить. И эта её прагматичная энергия, странным образом, действует успокаивающе.

— Спасибо, — выдыхаю я, и в этом слове — вся моя благодарность не только за зелья, но и за её присутствие.

— Не за что, — отмахивается она, уже наливая мутную жидкость в рот бессознательному солдату. — Сидеть сложа руки, пока тут ад творится, я все равно не могу. Лучше уж буду тут путаться под ногами. Эй, ты! — она окликает замершего курсанта. — Не зевай, подержи ему голову!

Я возвращаюсь к работе, и теперь это чуть легче. Осознание, что Алиссия здесь, что она своим острым языком и не менее острым умом прикрывает один из многочисленных провалов в этой битве, даёт кроху силы.

От солдат, ещё способных говорить, мы узнаем обрывки ужаса. Бреши в Барьере. Чудовища. Нежить. Щиты Чёрных с трудом сдерживают врага. Огонь и лёд — единственное, что работает. Легенды о том, как ди Дарк, ди Флэми и ди Айленд залатали один из прорывов ценой невероятных усилий, звучат как отчаянная попытка отсрочить конец.

У меня нет сил на страх. Только на работу. Но под ледяной коркой профессионализма копошатся черви тревоги. Адам… Натан… Там, на самой кромке ада. Одли, Грейсон… Они в полевых госпиталях, где земля горит под ногами, а небо рвётся на части. И ад тут, в коридорах и палатах Даркхолла, лишь отголоски того ужаса, что происходит там, на границе.

— Магистр Суон. — Строгий, но усталый голос декана Роэна вырывает меня из тягучего потока мыслей. Он подошёл неслышно. — Вам бы тоже отдохнуть. Вторые сутки без сна. Вы станете бесполезны, если рухнете.

Я молча киваю. Он прав. Рациональная часть моего мозга это понимает. Если я упаду, я выйду из строя надолго. Но работа — единственный способ не сойти с ума от ожидания и беспомощности.

Дорога в преподавательское крыло — это путешествие сквозь слои преисподней. Я прохожу мимо коридоров, забитых беженцами, которых ещё не успели разместить. Дети плачут на руках у матерей с пустыми глазами. Старики кашляют в тряпки. Воздух здесь пахнет немытым телом, грязью и страхом неизвестности.

Не бегу, уже нет сил бежать. Иду быстро, почти падая от усталости. Открываю дверь в нашу временную комнату.

Тишина. Не та, гулкая, из госпиталя, а приглушённая, домашняя. Мисс Элен вяжет у камина, миссис Бейн что-то шепчет Томасу, который кивает с серьёзным видом. И Лео. Сидит на ковре, поджав под себя ноги и просто смотрит в окно. Он оборачивается. Его личико, обычно озарённое улыбкой, сейчас непривычно серьёзно. Повзрослел, мой маленький, за эти несколько страшных дней. Он подбегает и обнимает меня так крепко, словно боится, что я исчезну.