Наследник тьмы. Сердце и слёзы

4. Пленник Тир-Холла

.

Первые дни, не только пленник, а весь замок Тир-Холл привыкал к новому распорядку. Особенно, первые сутки.

Воины Стальной сотни заняли пристройку на заднем дворе, превратив ее в казарму. Ещё до приезда знатного заключенного из суда, они хозяйничали в замке, под предводительством экспертов, разыскивая опасные предметы, явное и скрытое оружие и средства связи с внешним миром. Несколько часов на подготовку к его появлению дал им сам бывший хозяин Тир-Холла.

Последним желанием подсудимого была конная поездка до замка. Правитель Тирганн справедливо считал, что смертный приговор даёт ему право на последнее желание, и суд с ним согласился. Пусть это только социальная смерть, но прощание с внешним миром для заключенного вполне реально. Этого сиятельнокровный и пожелал: не перенестись в свою тюрьму быстро, а проехать последний раз по земле Великого Леса, в том числе, по части своих бывших владений. Ради этого согласился даже заковать себя в магические цепи.

Тонкая цепочка из заклятого серебра (естественно, цепь для ставленника луны должна быть серебряной, а для солнцеобрядовых правителей — золотой) сковывала запястья, позволяя разводить руки в стороны на полметра, и крепилась кольцом на серебряном поясе, который невозможно открыть без особого ключа.

Как пошутил Тирганн, обряд запечатления ключа и замка, чтобы они стали единственной в мире парой, исключающей любой взлом и отмычки, точно тот же, как на поясах верности. Такие пояса-капканы охотно покупают у местных мастеров ревнивые мужья с Той Стороны, надолго уезжая и оставляя жён без присмотра. Так что в своей абсолютной безопасности конвой может быть уверен!

Полковник Буйлор усмехнулся в усы и повесил ключик в антимагическом чехле себе на шею. Легкие кандалы почти не стесняли движения заключенного, но, безусловно, чувствительно задевали самолюбие высокородного аристократа. И он не мог смолчать, не подчеркнув ещё раз, что пошел на эту немалую для себя жертву добровольно:

— Теперь мы оба на цепи, — заметил пленник. — Но почему-то ваша считается намного менее унизительной! А ведь я целиком полагаюсь на вашу честь, полковник, надеясь, что дома вы сразу же освободите меня. А если нет? Кто проверит? Кому я могу жаловаться на нарушение моих, и без того малых отныне, прав?

— Жалуйтесь государю. Другого начальства, кроме него, надо мной не будет, но ваше дело под личным контролем его величества.

— И кто меня услышит, «покойника», отлученного от всей общественной жизни? — иронично усмехнулся опальный правитель.

— Вас услышат, — хмуро заверил полковник. — Не жалуйтесь заранее на произвол властей! Вам предоставлены намного лучшие условия, чем вы заслуживаете! Если вы сами не сможете связаться с внешним миром, кроме отдельной почтовой линии связи с государем, то за вами, вашим замком, и, невольно, за мной и моими людьми будут внимательно следить и проверять нас не один десяток раз в сутки, заставая врасплох. Так что превысить свои полномочия, нарушить этикет или лишить вас каких-либо разрешенных свобод я просто не смогу, даже если бы очень этого хотел!

— А! Так всё-таки вы ее тоже чувствуете! — заключенный недвусмысленно покачал цепь. — Что ж, меня это, откровенно говоря, радует. В дорогу! В мой, как вы все рассчитываете, «последний путь». Только, очень прошу, не торопитесь. Во-первых, для похоронной процессии спешка не пристала, а во-вторых, это и в ваших интересах.

Полковник сдержанно, по-военному, кивнул, что означало одновременно согласие и поклон, и захлопнул дверцу кареты.