Наследники. Дочь в отца

ГЛАВА 11

Все смотрела и смотрела на эту фотографию и хмурилась.

Черт, а ведь да, его тоже звали Дмитрий Анатольевич. Как я забыть могла, услышав это имя и отчество ещё вчера?

Мы встречались. И не единожды.

В первый раз мы встретились, когда я, став молодым специалистом, вышла официально на работу в больницу. И к нам тогда приехал спонсор, который привёз новое оборудование, в хирургическое отделение в том числе. И наш спонсор почему-то решил познакомиться именно со мной.

Он так смотрел. Внимательно и с довольно улыбкой. И я грешным делом подумала, что мужчина начнёт ко мне подкатывать. Так я восприняла его интерес ко мне. Слишком явный. Хотя не было никакой пошлости в его общении. Взгляды да, может и восхищенные... Но так мог и отец на своего ребёнка смотреть!

Твою же...

Но вот почему он ничего не сказал?

Почему не признался мне, ни тогда, ни потом?

Держал обещание, данное маме, а затем тетке?

Или... боялся чего-то?

Я обвела настороженным взглядом помещение, всматриваясь в детали интерьера. Других фотографий не было. И я вернулась к той, единственной, что стояла на камине.

Потом мы виделись ещё пару раз. Он привозил очередную помощь. И снова в мой рабочий день и в моё отделение. Взял меня под руку и, спрашивая, что нам ещё нужно, прошёлся со мной по коридору.

– Спасибо большое, но вы итак много чем нам уже помогли, – ответила я ему тогда.

– А вам, лично вам, никакая помощь не нужна? – поинтересовался он. Я чуть насторожилась в тот момент, робко качнула головой. Хотя давно уже перестала быть робкой девчонкой, медицина, и в частности хирургия, закаляли так, что мама не горюй, столько всего приходилось видеть, слышать, делать. И нельзя, чтобы от твоих чувств трясса твой самый главный инструмент – руки. Одно, всего одно неловкое движение – и трагическая ошибка неизбежна. Я даже иногда начинала заставлять себя быть жестокой. Иначе бы сгорела на работе от сентиментальности и других эмоций. Я ставила себе чёткую задачу – на работе я работаю. Я холодная, как сталь в моих руках. Всё остальное и другое потом – не в стенах больницы.

А тут я, повторюсь, заробела. Наверно из-за того, что подобного у меня давно не спрашивали. Даже тётка.

– Если что, Светлана Дмитриевна, обращайтесь, – улыбнулся тогда он. Мой отец. И сейчас мне все его улыбки казались другими. Максимально искренними.

Я, конечно, не обратилась. Даже в самый тяжёлый момент. Я просто не вспомнила предложение спонсора. Да и как-то не привыкла я чего-то просить. Привыкла все сама, да сама...

В последний раз мы столкнулись в тот день, когда решалась моя судьба. Когда из-за врачебной ошибки, моей по сути ошибки, погиб человек. Умер на операционном столе. Его семья хотела меня буквально растоптать. А потом вдруг они сменили гнев на милость. И меня не выгнали из больницы, как они настаивали, а перевели в другое отделение.

А может?

Мог тогда мой отец вмешаться?

Не просто же так объявился в тот день?

Мог он денег дать, например? Авторитетом своим надавить? Не сомневаюсь – он у него был.

Да и Кахович говорил, что отец был рядом, что он не забывал про меня. И теперь я верила, на сто и более процентов. Был. Помогал. Тихо, не афишируя и не навязывась.

И мы с ним похожи. Сейчас вижу, а тогда не замечала. Разрез глаз, форма лица... и у Мии такие же.

Я перестала пялиться на фотографию. Ощутила сейчас призыв организма.

– Я сейчас вернусь, – сказала я Мии и встала из-за стола. Покинула полупустую гостиную и в коридоре поозиралась по сторонам, в надежде кого-то увидеть и спросить где здесь туалет.

Но никого не было. Ну и ладно, сама найду.

Я пошла по коридору, разглядывая все вокруг и вскоре обнаружила нужную комнату. Быстро сделала свои дела, помыла руки. И, стоя возле небольшого, но открытого окна, медленно и задумчиво вытирала ладони полотенцем. Как вдруг услышала с улицы мужской голос:

– Вредная, мелкая зараза. Вцепилась в эту Светлану и не отходит. А вдруг она передумает?

Леониду, а голос принадлежал ему, никто не ответил. Может он по телефону разговаривал?

– Надо поторопить адвоката, чтобы надавил и все по-быстрому сделал, – снова заговорил Леонид. – Отправлю потом заразу куда-нибудь подальше. В пансионат какой-нибудь, надо будет подыскать заранее местечко построже. Пусть выбьют из избалованной девчонки всю её дурь...

И здесь я услышала женское хихиканье. А значит Леонид не по телефону общался, рядом с ним девушка или женщина была.

Я хотела было выглянуть в окно, но побоялась, что меня могут заметить. А мне не надо было, чтобы дядюшка моей маленькой сестрички понял, что я все это слышала.

Тихо, стараясь не стучать каблуками, покинула туалет. Быстро дошла до гостиной и вернулась к Мие.

Девочка что-то жевала, запивая компотом.

А я вновь посмотрела на фотографию.

Эх, папа, папа. Знал ли ты, что у твоего ребёнка вот такие родственники?

– Лана, – детская ладошка коснулась моей коленки. – Ты останешься?

– Сегодня? – нахмурилась я, все ещё продолжая думать о своем.

– И сегодня тоже, – кивнула Мия.

– Я не знаю, Мия, – попыталась я улыбнуться. – У меня есть свой дом. И все мои вещи там.

– У нас все есть, – произнес ребёнок. – Все-все, что надо.

– Верю, но... – начала я, но тут Мия вдруг меня обняла.

А мне одновременно захотелось и плакать и улыбаться. От того, что я осознала, почувствовала наше родство с этой малышкой. Но принимать решение все ещё была не готова. Не готова брать на себя ответственность.

Да, мне страшно. Пусть я выгляжу трусихой, но зато это честно. Мне страшно. И за себя и за маленькую девочку, которой, возможно, выбрали не того опекуна.

Но, черт... ещё страшней будет, если опекуном Мии станет, например, этот Леонид. О воспитании детей он знает не больше моего. Поэтому и хотел избавиться от племянницы, отправив её в какой-то там пансионат.