Наследники. Любовь под запретом

Глава 1. Вскрытое письмо

Я случайно наткнулась на письмо, оставленное отчимом на подносе и еще не отданное посыльному. Я бы прошла мимо, так как никогда не интересовалась чужой перепиской, но адресатом значился барон Пьер Монгуль. Я замерла. Оглянувшись, нет ли кого поблизости, цапнула письмо и кинулась в чулан. В нашем огромном особняке было много свободных гостевых комнат, но я выбрала то место, куда слуги заглядывали реже всего.

Чулан давно стал моим тайным убежищем – еще со времен болезни и безвременной кончины матери. За узким проходом среди поломанной мебели и сваленных в кучу пыльных ковров, прятался небольшой уголок, где я чувствовала себя свободной. Даже собственная спальня не была таковой. Я не могла хранить там вещи, до которых кто-нибудь не дотрагивался бы по долгу службы или из интереса.

Я отгородила угол старыми занавесками, поэтому смело могла зажигать лампу и строчить подругам письма или доверять сокровенные мысли дневнику. Его я прятала в продавленной софе, которую ради удобства и, желая создать хоть какой-то уют, застелила шерстяным пледом. Кроме софы здесь имелась колченогая этажерка. На ее полках уместились несколько романов о любви, коробка с писчей бумагой, чернильница и куча перьев в стакане.

Я сама передавала посыльному письма для подруг. Отчим не знал, что я веду переписку, иначе вскрывал бы мои послания. Все оправдывалось тем, что он назначен опекуном и должен быть в курсе моих переживаний. Джозефу не нравилось, когда я запиралась в библиотеке. Но в то же время он ворчал, заставая меня за чтением «бесполезных» романов, поэтому книгами я тоже наслаждалась в своей тайной обители.

Он всегда считал, что женщине не обязательно быть грамотной. Ее главное предназначение – служить мужчине. И когда я заикнулась, что моя мама не была бы против, чтобы я продолжила образование в академии, пусть даже не в самой престижной, чтобы не платить большие деньги, Джозеф ответил резким отказом.

Он, нисколько не смущаясь, заявил, что мама первая возразила бы, если бы была жива. Подписывая документы на опекунство, она сразу предупредила его: «Анне нельзя открывать дар. Пусть будет просто женой и матерью». И сколько бы я ни допытывалась, почему мне нельзя быть магом, отчим отвечал обтекаемо: «Это распоряжение твоей матери, и я, как опекун, не могу нарушить его».

Вскоре после этого разговора в нашем доме появился гость – давний друг отчима, который вдруг начал оказывать мне знаки внимания. Он приносил подарки, но такие, от которых я не могла отказаться. Цветы в корзинке или в горшках – их выставляли на подоконниках в моей комнате. А еще торт, ягодную пастилу иди фигурный шоколад, заказанные в лучшей кондитерской лавке. Они подавались к столу в этот же вечер.

Меня тошнило, когда друг отчима облизывал свои пухлые губы, испачканные в креме или сахарной пудре. Я видела в том дурной знак – он облизывался на меня.

Барон Пьер Монгуль был большим и мягким, словно отродясь не имел мышц. Глядя на него, я видела дрожжевое тесто, вылезающее из кадки. Дряблая кожа, не знающая солнца, бесцветные на выкате глаза, редкие волосы, смазанные пахучим маслом и зачесанные на один бок.

А ведь он был ровесником отчиму, которому исполнилось всего–то тридцать пять. Джозеф против барона смотрелся нервным восточным жеребцом. Темная грива волос, смуглая кожа, рельефное тело, влажные глаза.

Нагрев обратную сторону конверта над лампой, я осторожно поддела сургуч ножом. Этому приему меня научили подруги из пансиона, где мы провели чуть ли не все детство и покинули его только год назад.

Я очень боялась, что поврежу оттиск кольца, поставленного отчимом на расплавленном сургуче, поэтому чувствовала себя напряженно. Вздрагивала, когда слышала голоса или шаги слуг за дверью.

Сам отчим уехал в соседнее поместье, где собирался приобрести породистую лошадь для развода. Это дело небыстрое, поэтому я не переживала, что он внезапно вернется. Да даже если обнаружит отсутствие конверта на подносе, решит, что его уже отправили. Правда, тогда мне самой придется позаботиться, чтобы письмо дошло до адресата. Прикормленный посыльный с удовольствием брал деньги за молчание.

Я вздохнула. Стоило подумать о деньгах, как во мне поднялась обида. На себя Джозеф Берн средств не жалел. И совсем не хотел делиться со мной. Как говорили слуги, держал сироту в черном теле. Свою часть наследства, если та останется целой после неумеренных трат отчима, я смогу получить только в двадцать один год, а до того я полностью зависела от него.

Это мама избаловала его деньгами. «Красивому мужчине нужно красивое оформление», – говорила она, выдавая кошелек на очередную дорогую вещь, которую захотелось иметь ее молодому мужу. Она была старше его на десять лет и очень боялась остаться одна. Джозеф утешил ее после смерти отца и не бросил даже тогда, когда она заболела, превратившись за полгода в старуху.

Она всегда смотрела на высокого черноволосого красавца, как на бога, спустившегося к ней, смертной. И верила в его большую любовь. Я видела, что отчим с гнильцой, и даже как–то сказала ей об этом, но... Следующие каникулы я провела в пансионе. Мама не разрешила приехать домой, чтобы я лишний раз не расстраивала ее и не пыталась поссорить с любимым Джозефом.

Я с замиранием сердца развернула письмо.

«Дорогой друг!

Я намерен узнать, какое ты принял решение. Да, запрошенная мною сумма может показаться чрезмерной, но учти, ты получаешь девственницу, губы которой не покрывал поцелуем ни один мужчина. Она красива, благородна и... беззащитна. Если с ней вдруг случится несчастье, тебе никто не предъявит претензию. И ей не к кому обратиться, кроме меня».