Наследники огненных путей

Идеальный подопытный. 1.

[Весна 1891 года]

Один. Он снова был один.

Зачем он вернулся сюда? Что он делает в этих землях, которые перестали быть ему домом? Но он здесь, он продолжает жить, продолжает искать... а что именно, он и сам не знал.

Стоя под дождём в этом городе, построенном из кирпичей и страданий, он глядел на круги, расплывавшиеся по лужам. Капли стремительно стекали вниз по капюшону плаща и кожаному клюву на лице. Люди, проходящие мимо, косо озирались. Он к этому привык. Кто-то спешно обходил его, побаиваясь, словно был он был злодеем из древних сказаний, а кто-то, наоборот, подходил ближе, выдёргивал его из дум и спрашивал:

— Вы ведь Вестник? О Вас много говорят.

Все обращали на него внимание. Любой, живущий в этом городе, нуждался в переменах, каждый здесь страдал. И приходил Вестник — тот, что скрывал лицо под маской чумного доктора — призрак прошлого среди людей настоящих, приносящий либо долгожданное облегчение, либо новые мучения, но никогда не приходящий беспричинно. Не он выбирал сие прозвище, но так привык к нему, что и сам стал просить других называть его так.

Лондон не был ему родным. Но он прожил здесь одну из многих коротких жизней, которые со старостью переставали казаться собственными. Он точно так же бродил в подобной маске туда-сюда в поисках страждущих. Кто-то корчился, раненный, на земле — и он оказывался поблизости. Кто-то стонал, забившись в углу — и он склонялся к нему, брал за руку, вытягивал их боль, запирая в своём же теле. Неважно, что после этого он сам мог забиться в углу, скуля от украденных ран. Зато другим было легче. Хотя бы ненадолго, если не получалось исцелить или забрать скверну целиком.

Он едва узнал Лондон, когда пришёл сюда спустя столько времени. Его звали. Его много кто звал. Сердца сотен отзывались в его собственном, едва он расслаблялся и поддавался случайным видениям. Чужая боль и чужие чувства проплывали мимо и насквозь, неся за собой печальные образы, избавиться от которых он не мог и не смел. Что не поменялось в этой точке планеты, так это они.

Они вели его вперёд, даря надежду, что кому-то он точно сумеет помочь. Что он всегда и делал.

И, очнувшись от мыслей, он отправился дальше по грязным улицам. Дождь ослаб, что слегка радовало, так как он вместо шляпы он носил капюшон, который часто срывало ветром. Однако маленькое подозрение заскреблось в груди, предвещая нечто мрачное.

Оно не обмануло: за углом какой-то бородатый мужчина гонялся за женщинами, то за одной, то за другой, грозясь бросить в них странной с виду бутылочкой. Бросил раз – промазал. Бутылочка разбилась о камни мощёной дороги, но возмутитель спокойствия вынул из кармана пиджака новую. Он кричал что-то про то, что все беды от женщин, что они заслуживают кары за его сломленную судьбу. Одной из дам, увы, не повезло увернуться, не успела она сбежать. Она замешкалась перед лужей, и этот мерзавец вылил на неё зеленоватую жидкость.

Кислота. Кипящим пятном она разлилось по лицу девушки. Скалясь от дикой радости, мерзавец запрыгал на месте, наблюдая, как она кричала, корчилась, закрывая лицо руками.

Но эта радость была недолгой. Подойдя к нему со спины, Вестник ударил его по голове саквояжем, который часто носил с собой. Удар сбил мужчину с ног, но не смирил его гнев.

— Да кто ты такой! – гаркнул он и, пошарив во внутреннем кармане пиджака, выставил кинжал. Сейчас нападёт. На него или на девушку?

Вестник оставил саквояж на земле и встал прямо перед негодяем, заслоняя собой девушку. Прохожие пустились в панику, кто-то звал полицию, и никто не осмеливался подходить ни к ним двоим, ни к несчастной. Короткая схватка, и Вестник ловко выбил оружие. Негодяй отступил, Вестник почти расслабился.

Рано. Рано ослабил внимание.

Взмах – и полетела третья по счёту бутылка с кислотой, брошенная озверевшим незнакомцем. Сколько же их у него там припасено? Жжётся, жжётся!

…забудь про боль, не показывай её, главное не это…

Будто не замечая расползавшейся по шее жижи, бурлящей, краснеющей с каждой секундой, он набросился на мерзавца головой вперёд, вперившись ему в живот. Оба повалились наземь. Негодяй ударился затылком о каменную кладь и застонал, перестав сопротивляться. Вестник проверил его карманы. Нашлась последняя неиспользованная склянка.

…более она тебе не понадобится…

И Вестник убрал её к себе в саквояж.

На его счастье, нашлись джентльмены, согласившиеся посторожить негодяя до прихода полиции. Ударился он не слишком сильно, жить будет, вдруг задумает убежать. Пусть этот случай вправит ему мозги, съехавшие по той или иной причине.

Что касалось девушки, надо было поспешить. Она перестала кричать, охваченная шоком, но кровь неумолимо текла со лба по щекам, скатываясь по подбородку. Заливаясь кашлем, с хрипом выдавливая каждое слово, Вестник отвёл её руки от лица. Его горлу было не лучше, но он не замечал своей боли – только её. Кожу разъедало, в глазах щипало так, что хотелось разодрать то, что оставалось. Вестник прикрыл её лицо своими ладонями и прищурился.

…иди, иди сюда — как по старинке…

Сердце затрепетало. Светлая сила с золотым отливом прильнула к рукам. Ладони нагрелись, засветились изнутри, но то был свет, зримый одному ему.

…мы снова едины, ты и я…

Никто, слава Богу, не вмешивался. Люди наблюдали в страхе и восхищении за тем, что делал Вестник. Он видел, как его сила передавалась девушке, как растерзанная кислотой кожа жадно впитывала её, разглаживаясь, белея.

…я и позабыл, ты ли часть меня, или я часть тебя…

Веки девушки, отращённые заново, задёргались, едва она попыталась заморгать.

…но путь наш один…

Благоговейный шёпот проносился слева и справа. Для него это рутинный процесс, но для всех вокруг — настоящее чудо, свидетелями которого они являлись, которое они запомнят на всю жизнь, которое они будут пересказывать своим друзьям, семьям и детям. Он и не заметил, как долго длилось это исцеление, но результат удовлетворил его — и свет юркнул обратно в сердце.