Наследники Петра. Том 1. Чужое тело

Глава 1. Пробуждение

Часть 1. Глава 1. Пробуждение

I

Сознание вернулось к нему не как вспышка, не как удар, а как медленная, мучительная волна, которая поднималась из какой-то самой глубокой, самой тёмной бездны, куда он был погружён, — и каждый новый подъём этой волны приносил с собой боль, звук, запах, и всё это сливалось в одно тягучее, невыносимое ощущение возвращения к жизни. Казалось, его вытаскивали из глубокого колодца за волосы, дёргая и царапая о края, и он не мог ни помочь, ни сопротивляться.

Сперва пришёл звук. Он был монотонным, тягучим, похожим на заупокойное пение, которое он однажды слышал в детстве, когда хоронили старого соседа, — и тогда ему казалось, что эти голоса тянутся из самой вечности. Теперь они тянулись откуда-то снизу, приглушённые толстыми стенами, и в них было то особенное, неспешное отчаяние, которое бывает только в монастырских службах.

Затем возник запах. Смесь воска, ладана, сырой шерсти и ещё чего-то сладковатого, болезненного запаха, который бывает в комнатах, где долго лежит тяжелобольной и где сама тишина пахнет умиранием. И только потом, когда звук и запах уже вошли в него и стали частью его существа, пришла боль.

Она пульсировала в затылке, растекалась по позвоночнику, отдавалась в висках при каждом новом ударе сердца, словно кто-то невидимый и жестокий бил в колокол у него внутри черепа. Виктор попытался поднять руку, но не смог. Тело не слушалось. Оно было чужим — неправильной длины, неправильного веса, с одеревеневшими мышцами и, ватной слабостью в суставах, которая бывает у людей, пролежавших без движения много дней. Он попытался открыть глаза — веки поддались с трудом, будто их склеили чем-то тягучим и липким.

II

Потолок над ним оказался низким, сводчатым, сложенным из потемневшего кирпича который, как знал теперь Виктор, жгли в прошлом где-то на берегах Невы и складывали наспех, торопясь строить новую столицу. Масляная лампада в углу отбрасывала дрожащий оранжевый свет, и тени от неё плясали по стенам, как беспокойные духи. Пение доносилось откуда-то снизу, приглушённое толстыми стенами, — мужские голоса, низкие, размеренные, тянули что-то на незнакомом языке. Не на церковнославянском — Виктор знал его по научным публикациям, по тем долгим часам, которые провёл в архивах, разбирая древние рукописи, — но на каком-то другом, похожем и одновременно чужом.

Он скосил глаза. Рядом с постелью стоял грубо сколоченный стол — из тех, что делают монастырские плотники, не заботясь о красоте, а только о крепости. На столе стояла глиняная миска с какой-то тёмной жидкостью, и огарок свечи в медном подсвечнике, и ещё — стул с высокой спинкой, а на спинке висел камзол тёмно-зелёного сукна с потускневшим серебряным шитьём. Пол был из широких досок, щели между ними забиты паклей — от такой знакомой, такой обыденной заботы о тепле, которая была чужда его веку, но здесь, в этом холоде, казалась единственно важной. Окно — узкое, забранное какими-то полупрозрачными пластинами в свинцовом переплёте — почти не пропускало света, и Виктор понял, что либо на дворе ночь, либо зима, либо и то и другое вместе.

Он закрыл глаза и попытался вспомнить.

III

Последнее, что сохранила память, было таким ярким, таким обыденным, что теперь, в этой странной келье, оно казалось сном, приснившимся другому человеку. Он сидел в архиве, в читальном зале РГАДА — того самого Российского государственного архива древних актов, где пахло пылью и старыми переплётами, где время текло иначе, чем на улице, где каждая бумага была дверью в прошлое. Перед ним лежали подлинные ведомости Камер-коллегии за 1724 год. Он работал над докторской — исследовал финансовые механизмы петровской эпохи, ту самую логистику, ту систему подушных сборов, которая заставляла тогдашних чиновников ломать головы, а крестьян — разорять свои дворы. Фамилия Меншикова всплывала то и дело, как и положено: светлейший князь в те времена запускал руку во все пироги, и каждый, кто брался за финансовые документы, рано или поздно упирался в его след.

Потом был обеденный перерыв. Он вышел на улицу — на Большую Пироговскую, где шумели машины и пахло бензином, где небо было серым, а люди — спешащими. Пошёл за кофе и бутербродом, как делал это каждый день, не думая ни о чём важном. Переходил дорогу. Кажется, видел боковым зрением чёрный джип, летящий на красный… А дальше — темнота.

ДТП. Кома. Вероятно, он в больнице — в реанимации, где стены белые, а под потолком горят не лампады, а люминесцентные лампы, где пахнет не ладаном, а антисептиком. Но эта комната не походила ни на одну больничную палату, которые Виктор видел за свою жизнь. И камзол — откуда, чёрт возьми, в реанимации камзол восемнадцатого века? И это пение, похожее на молитву, и лампада, и сводчатый потолок из старого кирпича…

Всё это было так неправдоподобно, так дико, что первым побуждением Виктора было решить, будто он всё ещё спит, что его сознание бредит в коме, рисуя странные, бессвязные образы. Но боль — боль была слишком настоящей, слишком телесной, чтобы быть сном.

IV

Дверь отворилась, но с таким тяжёлым, долгим скрипом, что этот звук, казалось, заполнил собой всю комнату, не оставив места ни для чего другого. На пороге стоял человек в длинном тёмном одеянии, в низко надвинутой скуфейке — монах, понял Виктор, хотя никогда в жизни не видел живого монаха так близко. Бородатый, сутулый, с морщинистым лицом, изрезанным мелкими морщинами, которые оставляет не возраст, а привычка к постоянному напряжённому труду, и с взглядом настороженным, как у человека, который привык ждать от мира подвоха.

Увидев, что Виктор смотрит на него открытыми глазами, — не щурится, не мечется в бреду, а именно смотрит, осмысленно и даже требовательно, — монах вздрогнул, мелко, по-птичьи, перекрестился широким крестом и отступил на шаг, словно испугавшись этого возвращения к жизни.