Наследники Шамаша. Том 1. Тени и пыль

Глава 19. Цитадель Кишара

Дни продолжили тревожное вялое течение. Неторопливо сменяясь ночью, после вновь освещая небосвод, день находил герцогских дочерей то праздно бродивших под руку по каменистой пустоши, то сидевших рядом в крепости и вышивавших у огня. Главными их спутниками были Марцелл и Амиль, но чаще всего с барышнями видели Александра Сагдиарда.

Со старшей герцогской дочерью граф Сагдиард был столь же любезен и внимателен, сколь грубоват с младшей. Но граф быстро смекнул, что запудрить головку Атанаис Алистер было непросто. Не такая живая и эмоциональная, как Ишмерай, она выражала свой протест тихой вежливостью, скромно опуская глаза. Атанаис казалась ему гибким деревцем, которое можно было склонить, но не сломить – оно вновь быстро выпрямлялось.

И молодой мужчина довольно скоро изменил тактику. Он более не нёсся к ней, едва завидев, более не сопровождал её прогулок. Нарочито не обращал на неё внимания, но делал всё, чтобы Атанаис сама, будто невзначай, натыкалась на него. Он устраивал упражнения по фехтованию на самом видном месте, восседал в общей гостиной дома, явившись в неё первый, где сестры и некоторые атийцы коротали вечера.

Почти каждый вечер становился для обитателей дома временем приятного досуга: сестры, обе или по отдельности, садились за старый клавесин и начинали ткать сказку из волнистых нитей своих неземных голосов, низкого, основательного, и высокого, витающего в небесах рука об руку с тихим зимним ветерком.

Атанаис своим голосом могла внушить не только печаль или грузное торжество – когда она создавала лёгкие, весёлые или романтичные мотивы, публика наполнялась то весельем, то ликованием, то грустью. Лёгкой, светлой, умильной. Она могла растрогать любого скептика, нелюдима и грубияна. Но уже несколько дней старшая дочь герцога отдавала предпочтение грустным песням, полным светлой надежды, тоски или тревожных ожиданий.

Одним из самых промозглых и дождливых вечеров Ишмерай предложила устроить танцы. Первый танец она подарила молодому Умрату, который любил повеселиться. Атанаис играла весёлую мелодию, пара танцевала, а атийцы оживлённо хлопали в такт.

На следующий танец Атанаис пригласил Сагдиард, а Ишмерай уселась за клавесин.

— Не соблаговолит ли сударыня сыграть что-нибудь чувственное?.. – тихо пробормотал тот, глядя на исполнительницу несколько угрожающе.

— Непременно, сударь, — изобразив услужливую улыбку, в тон ему отозвалась озорная Ишмерай.

И заиграла скучнейшую старомодную павану, которую заводили, когда на балу в гостях присутствовал глава государства, а хозяин открывал бал. Даже король Арнил вычеркнул этот танец из дворцового репертуара ещё много лет назад.

Сагдиарду, вынужденному разыгрывать саму галантность, оставалось терпеть все эти скучнейшие чинные шажки. Атанаис же была, как всегда, невозмутима, но как только она глянула в сторону младшей сестры, губы её дрогнули, приподнялись одним уголком, а глаза задорно сверкнули, что развеселило Ишмерай ещё больше. И девушка начала выводить ноты с нарочитым пафосом, старанием и затянутостью.

Но и тут Сагдиард, порозовевший от ярости, перехватил ситуацию в свои ловкие сильные руки. Он начал одаривать Атанаис пламенными взорами, окутывая своей неотразимой тьмой. Он делал это так умело, что в глубине души девушка была вынуждена признать его привлекательность.

Наконец, Ишмерай, затянувшая павану донельзя и уже сама уставшая от неё, заиграла быстрый весёлый танец без всякой романтики, вновь затемнив лицо Сагдиарда и приободрив сестру. К бодрой музыке дочь герцога добавила развесёлые куплеты весьма крепкого содержания, и атийцы начали смеяться. Кто-то даже подпевал.

Графу пришлось принять своё поражение лишь тогда, когда Марцелл призвал заканчивать «балаган». Лицо графа вспыхнуло гневом, но он умело сдержался, изобразил вежливость и нежно поцеловал ручку Атанаис.

Утром начался февраль. Последний месяц зимы вступил в свои владения сильным снегом с дождём и лихим ветром, заперев обеих барышень в крепости. Ишмерай утопала в углу гостиной в огромном кресле, спинка которого закрывала её от посторонних глаз, и читала какой-то исторический очерк. В другом конце гостиной, у большого окна за столом сидела Атанаис и писала длинные живые тексты в своём толстом, исписанным убористым почерком, дневнике.

В комнату неторопливо вошёл Сагдиард. Он, не замечая Ишмерай, притаившейся в большом кресле, уселся на стул, который стоял к Атанаис ближе всех, и начал молча её разглядывать.

Девушка сидела спиной к комнате, лицом к свету, но мужчина выбрал удачный угол, под которым ему были хорошо видны нежная округлая щека барышни, стройная шейка, украшенная завитыми волнами высоко убранных волос, трепещущие длинные ресницы, пронизанные холодным светом зимнего дня, и маленькая серебряная серьга с жемчугом.

— Кому вы пишите, сударыня? – тихо, нежно спросил Александр.

— Себе, — не оборачиваясь, просто ответила она.

— Разве себе пишут так длинно?

— Я привыкла ничего не скрывать от себя. К тому же, — она посмотрела на мужчину и вежливо ему улыбнулась, слегка приподняв бровь, — порой в голове такая путаница, а размышления о себе на бумаге помогают в этой путанице разобраться и привести мысли в порядок.

— Можно поговорить с тем, кто тоже умеет слушать и при этом давать советы, – не унимался Сагдиард, сбивая девушку с мысли.