Наследники Шамаша. Том 1. Тени и пыль

Глaвa 38. Последняя воля умирающего

Cкрипела телега, звенели цепи, от страха и промозглого дождливого холода трещали зубы. Дюжина фавнов, среди которых было пять женщин, шесть плачущих детей и один старик, со скованными цепью руками, молились всю ночь, не переставая. Молитвы их были беззвучны, ибо возницу и пятерых крепких воинов, ехавших верхом, их песни сильно раздражали. Ишмерай сама не сомкнула глаз, то плача об Атанаис и остальных, то осторожно озираясь, строя планы побега, каждый из которых был безумнее предыдущего.

Одна из женщин была сильно ранена. Из огромной раны на её животе лилась кровь. Она тяжело дышала и на рассвете начала умолять, чтобы ей дали попить.

— Нелься пить, нещастная, — причитал старик. — Нелься пить.

— Она умрёт? — выдохнула Ишмерай, сидящая рядом, запах крови забил ей нос.

Старик кивнул и тихо добавил:

— Небо смилостивилось над нею. Мы все умрём, но её свесда вспыхнет на небе быстрее и легче нашей. Наши свёсды будут сашигаться медленно, мучительно, в великой боли…

— Они забрали мою сестру, — дрожащим голосом произнесла девушка. — Что они сделают с нею?

— Она полюбилась их вошдю, – ответила одна из фавнских женщин. — Он сохранит ей шиснь. Но лишь на то время, пока не насытится ею.

Цепи Ишмерай зазвенели. К ней подъехал один из воинов и сильно ударил её по лицу, выплюнув шипяще-рычащее слово, значение которого девушка не знала. Ишмерай охнула и рухнула набок, уткнувшись лицом в солому на телеге. Мир перевернулся, голова завертелась, онемевшие запястья, пережатые цепями, завыли от боли.

Девушка пришла в себя, но не подала виду. Этого дикаря она ненавидела сильнее остальных, он был свирепее всех, и кулак у него был тяжелее. Она мечтала о той минуте, когда ей будет дозволено выхватить из своих всклокоченных, кое-как перехваченных верёвкой волос маленький нож, искусно замаскированный под заколку. Похитители пока не обращали внимания на её украшение, но если обнаружат его истинное применение...

На ночь остановились на ночлег. Пленным дали лишь немного отвратительной на вкус и запах воды. Ишмерай, все ещё не оправившаяся до конца от своей болезни, почувствовала, как слабость вновь начинает завладевать ею.

«Мне безразлично, что будет со мной, — в ужасе думала девушка, дрожа не от холода, не от страха. — Но Атанаис!.. Если Аргос не взят, если эти дикари перебили не всех, кто-то должен поехать на её поиски! Господи, умоляю, спаси её!»

Лес подёрнулся серебряной дымкой рассвета, и головорезы проснулись быстрее солнца. Ишмерай вспомнила наставления Марцелла: как следует рассмотреть похитителей, изучить их, внимательно наблюдать за ними. Так она и делала, но не могла придумать ничего дельного. Для головорезов слишком организованная группа. Возможно, солдаты из приграничных территорий.

Взглянув на раненую женщину, один из мужчин разорвал её платье, приподнял сгнившую вместе с раной ткань, и Ишмерай обязательно бы стошнило от чудовищного запаха, если бы в её желудке что-нибудь оставалось. Женщина уже не металась в бреду, но ещё дышала. Двое мужчин вытащили умирающую из телеги, положили на мокрую от росы лесную подстилку, и один из них пронзил её тонким мечом прямо в сердце.

Дети заплакали, по лицам женщин, старавшихся утихомирить перепуганных детей, потекли тихие слёзы. Ишмерай дёрнулась, когда сталь вошла в плоть умирающей, будто это её проткнули насквозь. Меч вошёл в сердце женщины гладко и беззвучно.

— Звери! — шептала она, беспорядочно всхлипывая. — Какие же вы звери!

— Её душа не успокоитса, — беззвучно плакал старик-фавн, роняя крупные слёзы на своё морщинистое лицо. – Так нелься. Так не вэлэна Атаргатой.

– Как вы хороните умерших? – выдохнула Ишмерай.

– Сшигаем. Кашдому фавну после смерти до`лшно быт сошшенным. Тех, кто оставил тело не сошшенным, шдет беда.

Телега тронулась, продолжая свой кровавый путь. Лес был дремуч и казался бесконечным. Но что будет после того, как лес закончится, Ишмерай не знала и не желала знать.

Фавны молились, не переставая. Ишмерай видела, как шевелятся их губы. Она изумлялась их печальному смирению, и ей становилось стыдно перед ними за свой страх. Она чувствовала себя трусихой. Девушка знала, что фавны тоже боятся, особенно дети, но даже самые маленькие из детей перестали плакать, и девушка знала, что она тоже должна была.

В одной телеге с нею ехал и Тарво, мальчик, которого Ишмерай недавно встретила на улице Аргоса. Он узнал её и попытался что-то сказать, но одна из женщин, опасливо оглянувшись на вооружённых мужчин, дёрнула его за руку. Его матери не было в телеге. Ишмерай старалась подбадривать его улыбкой всю дорогу. Он не должен был видеть её слез, он не должен был думать, что взрослые боятся больше, чем он. А взрослые боялись, и страх этот ослеплял.

— А ты, девитса с ветрами, — окликнул её старик. — Наша Повелительнитса юна, как и ты. Но умна не по годам. Они с братом рано лишились родителей, и Повелительнитса пыталась заменить мать и отса и нам, и своему брату. Она ко всем была добра. У неё длинные волосы лунного цвета, светлая кожа и огромные тёмно-синие глаза. Если бы ты увидела Повелительнитсу своими гласами, ты бы тотчас поняла, что она послана нам самой Атаргатой.

Заплакал маленький Тарво, и одна из женщин начала утешать его. Коснувшись губами его лба, она побледнела.