Наследники Шамаша. Том 1. Тени и пыль

Глава 39. Та кто Молвит

Телега ехала по лесу уже второй день, и конца этим деревьям не было видно, но ни стона, ни жалобы нельзя было услышать мучителям.

Атанаис была единственным человеком среди пленных. Она молчала, как и остальные, даже глаза не выдавали её, но душа стенала и молилась — девушка ни на минуту не забывала об Ишмерай и Акиле. Живы ли они? Что она могла сделать, дабы увидеть их вновь?

Их опережала ещё одна телега, где пленных фавнов было вдвое больше. Они тоже молчали, но плети сыпались на них гораздо чаще, и до Атанаис доносились отчётливые стоны боли и приглушенные вскрики. Их охраняло около тридцати хорошо вооружённых мужчин, но больше всего девушка боялась лишь одного: высокого, с ледяными серыми глазами и тонким породистым лицом. Именно он трогал её в ночь пленения, и прикосновения его ещё жгли отвращением, именно он чаще всех оборачивался к ней и вонзался в душу её своим страшным взглядом.

Девушка прислушивалась к незнакомой раскатистой речи. Она могла быть изящной, тихой, приятной музыкой или же рокочущим ледяным потоком, похожим на лай разъярённого пса.

Она сразу отказалась от мысли о побеге: ноги и руки её были скованы цепями, а врагов было слишком много. Даже если она чудом выберется из цепей, то не сможет убежать от них и едва ли быстро отыщет Аргос.

Во время привалов главарь часто подходил к ней и что-то тихо ей говорил, называя её по имени: «Атанаис». Но девушка отворачивала лицо и от еды, и от воды, протянутой им. Однажды она пристально поглядела на него, когда он в очередной раз что-то мелодично шептал ей и коротко выпалила: «Ишмерай».

Он перестал шептать, внимательно поглядел ей в глаза, указал длинным тонким пальцем вверх и столь же коротко ответил:

— Небо.

— Лжец, — прошипела она и отвернулась.

Это страшное слово и его чудовищный жест заставили её сходить с ума, но она начала всячески уговаривать себя не бояться — он лгал.

— Дитя Рианора, — вдруг позвала её одна из женщин с тёмными растрёпанными волосами, опухшей разбитой губой и огромными глазами глубокого синего цвета. – Ты Рианор. Почэму ты не мошешь спасти нас и себя? Не са этим ли вы пришли в Авалар ис-са Мудрых гор?

— Если бы я была достаточно сильна, я бы уже вытащила вас, — шёпотом ответил Атанаис, опасливо поглядывая на злодеев: разговаривать пленникам строго воспрещалось. — Но если я попытаюсь, и у меня не получится, нас всех убьют.

— А ты попытайся, — не унималась женщина, в глазах которой застыло отчаяние и горе. — В Аргосе остался мой малэнкий сын. Я долшна вернутьса к нему…

— Если у неё не получитса, ты сына вовсе не увидышь, — ответила ей другая женщина.

Взвизгнула плеть и хлестнула по телеге, задев двух женщин. Те болезненно выдохнули и затихли. У одной был порван рукав платья, и из длинного пореза засочилась кровь, а вторую плеть ужалила в плечо, и та глубоко вздохнула, но сдержала стон.

— Вот видишь, — прошипела синеглазая женщина, глядя на Атанаис так, будто их всех схватили из-за неё, и негодующе отвернулась.

За два дня Атанаис задремала лишь однажды — на рассвете, и ей почудилось, что Ишмерай зовёт её испуганно, умоляюще, отчаянно. Но голос Акила, мягким ночным прибоем накрывший её, показался ей слабым, глухим и едва слышным. Он говорил с ней, а она говорила с ним.

— Ключи у того рышего, — прервала её размышления одна из женщин, указав на молодого рыжеволосого мужчину.

Весь пояс его громыхал от связок тяжёлых ключей. Молод, и глаза его были столь же невинны, каким бывает апрельское небо.

«Уж его, — подумала Атанаис, наполняясь надеждой, — окрутить будет несложно».

На привал они остановились недалеко от небольшого озера, и женщинам позволили отмыть грязь и кровь. Их не избавили от цепей, но у них появилась возможность размять мышцы, и Атанаис была рада этому, но вымыться как следует не удалось: за нею наблюдало три десятка злобно улыбавшихся мужчин. Когда она укрылась поглубже в зарослях засохшего камыша, чтобы худо-бедно обмыть плечи и грудь, за спиной раздался густой шелест, и перед ней возникла смрадная громадина жира и мышц. Она шумно дышала и что-то жадно сбивчиво рокотала, хихикая и рыча.

— Не подходи! — выдохнула Атанаис и упала в воду.

Цепи на ногах и руках, перевязанные между собой, не позволяли ей быстро двигаться, и девушка, то падая, то вновь поднимаясь, осознала, что она скоро будет схвачена.

Он дёрнул её за волосы и выволок на берег. Атанаис кричала от боли, отбивалась и звала на помощь, но никто не шелохнулся, чтобы помочь. Кто-то равнодушно наблюдал за происходящим, кто-то довольно потирал руки, становясь в очередь, и девушку впервые за несколько дней захлестнул оглушающий, ослепляющий, безнадёжный ужас.

Тогда она медленно подняла юбку, обнажив длинную белую ногу. Враг её удовлетворённо замычал, решив, что она сдалась, и начал торопливо расстёгивать штаны. Но, увидев, как в свете луны холодно сверкнуло лезвие длинного кинжала, спрятанного за ремнём на её бедре, он отпустил её, застыл и угрожающе зарычал.

Когда же он кинулся к ней, девушка взмахнула кинжалом, и из ноги его хлынула кровь. Вся толпа его товарищей заржала.

Тот же рассвирепел, выбил из её рук кинжал и наотмашь ударил пленницу по лицу. Вскрикнув, Атанаис рухнула на землю, стараясь подняться на ноги, но земля закружилась под ней, придавив её. Она всегда была послушной девочкой, её никогда не били, не ругали, боготворили, обожали и всегда носили на руках. Поэтому этот удар пригвоздили её к земле не только болью, но и унижением.