Наследники Шамаша. Том 1. Тени и пыль

Глава 41.  Девушка по имени Альжбета

«Я приду на третий день».

Он пришёл и теперь шёл рядом. Он шептал без остановки, и угрозы его разливались по лесу безбрежным морем.

Обсидиановое небо разбрызгивалось всполохами ледяного огня и взбешённого грохота. Небесная твердь низвергалась неукротимыми потоками обжигающего дождя, плетьми исхлёстывая стонущую землю, заливая скрипучую телегу, вырывая из сжатых глоток злобные выкрики. И стала бесцветна земля, и потянулся лес тёмно-серой стеной, и вода, с неба падающая, оказалась красной. Красной от крови Марцелла Атрея.

Ишмерай сидела в телеге, съёжившись, нашёптывая давно забытые песни, глядя в одну точку, ничего не видя и смутно ощущая холод от ледяного ливня, бившего по ней весь вечер и половину ночи. Не осталось ни холода, ни страха, ни надежды. Лишь боль, оглушительная цепкая боль горести изрыла сердце.

«Я приду на третий день».

Он пришёл на третий день и убил Марка у неё на глазах. На четвёртый он перечеркнул жизни Марцелла и Александра, заставляя её глядеть друзьям в глаза, пока меч скользил по шее одного, пока к земле прижимали другого. На пятый он убьёт кого-нибудь из её родных и отыщет способ показать ей эту смерть. Её же саму он оставит напоследок.

Но она уже была убита.

Калиго. Враг всего живого. Ветра его окутывали её, терзали ледяными когтями и шептали… шептали… шептали…

«Ты не присягнула мне, Дитя Солнца… Я убью всех, кого ты любишь. И ты ещё узришь это…»

Ишмерай увидела чёрную тень сквозь пелену дождя и густой тьмы. Калиго был чернее ночи, чернее самой тёмной черноты. Она смотрела на него и слышала шорох его движений.

Дни смешались в одну неразрывную ленту вечности, разум затуманился тьмой и беспросветным горем, и ей казалось, что бледный, растерзанный камнями и рекой Марк и Марцелл с перерезанным горлом и окровавленной грудью шли за телегой. Марк глядел на неё со скорбной нежностью и беспокойством. Девушка хорошо знала это выражение – и любила его. Любила его всего и тосковала по нему, отчего-то зная, что ещё обязательно встретится с ним. Хотя бы раз. Пусть даже и не при жизни. Марцелл смотрел на неё жалостливо. А кровь! Сколько было на нем крови!..

Ишмерай слабо звала их, протягивая к ним руки, но они продолжали глядеть на неё с грустной мрачностью и неторопливо брести за отрядом.

«Они мертвы, — шептал ей собственный голос. – Не гляди на них, иначе они заберут тебя с собою».

«Пусть заберут, — думала она. – Я хочу к ним».

«Они отдали за тебя свои жизни. Ты должна жить».

«Я никому ничего не должна!.. Меня все равно убьют…»

«Ты должна сбежать, сопротивляться, вернись в Архей!»

«Я не могу вернуться».

«Открой глаза. Подними голову. Соображай! Марцелл так долго учил тебя не теряться в минуты опасности!»

Но каждая мысль о Марцелле пригибала её всё ниже к пропасти. В этом походе она потеряла двух самых близких людей, с которыми многие годы делила тайны, надежды, мечты. Которые всегда были с ней в тяжёлые минуты, которых она любила всю свою жизнь. И что теперь? Она была одна, её везли на смерть. А ей никогда не вернуть их жизней.

Какой-то частью своего разума Ишмерай понимала, что ей стоит задуматься об освобождении: как сбежать, как выбраться на свободу. Но горе и неподъёмное чувство вины никак не давали ей собраться с мыслями. Она могла думать только о тех, кого потеряла, что в этом лишь её вина.

«Клянусь! — с мрачным торжеством думала она. — Если суждено мне остаться в живых, я не вернусь в Архей, пока не отыщу Атаргату или брата её, или доказательство их гибели! Клянусь! Да будет Господь мне свидетелем, и ты, Шамаш, праотец рода нашего, будь свидетелем моей клятве!»

Вскоре мучители заметили, что пленница более не рыдает, не стонет, не бредит, а сидит в телеге смирно, с бунтующей скорбью опустив глаза и явно что-то замышляя. Ей дали поесть немного хлеба и запить холодной водой. Девушка спокойно приняла еду, пережевала безвкусный обед и вновь села смирно, но взгляд её оставался мрачным и опустошённым.

В середине дня Ишмерай подняла глаза и начала исподтишка разглядывать своих врагов. Всего лишь дюжина рослых, крепких мужчин верхом на усталых лошадях ехали рядом с телегой, и заросшие бледные лица их казались умиротворёнными в этой безразличной усталости. Порой они переговаривались, порой посмеивались и, когда глаза их обращались к Ишмерай, смех их становился злее, гадливее и страшнее. Все они были странно одеты: в обычных колетах, но ноги их туго обтягивали тонкие штаны, похожие на дамские чулки, разве что без кружева.

Каждый из них был вооружён мечами, похожими на иглы, у нескольких она заметила пистолеты.

— Ишме`ай… — вдруг произнёс один из её тюремщиков, и было это столь неожиданно, что девушка вздрогнула.

Она испуганно поглядела на светловолосого худощавого мужчину со светло-серыми глазами и злыми резкими чертами лица.

Но Ишмерай удивлялась недолго: они все присутствовали при убийстве Марцелла. Все они слышали, как обращался он к ней и как звал её Александр.

— Что? — прошептала Ишмерай, не понимая его.

— Нимэ, — сказал он, и слово это показалось ей знакомым: его произносил Горст, когда представился ей. Должно быть, оно обозначало «имя».