Наследники Вартура

Глава 3: Цветок под Кровавым Дождем

Глава 3: Цветок под Кровавым Дождем

Япония, период Сэнгоку, 1582 год. Горы Сидзугатакэ.

Холодный осенний ливень струился с свинцового неба, превращая склоны гор в месиво из грязи и кровавой жижи. Воздух гудел от звона стали и предсмертных криков. Здесь, на перевале, решалась судьба кланов. И судьба эта для отряда самураев под командованием даймё Кадэтаки Тосиро была уже предрешена.

Их было тридцать человек. Тридцать из трехсот, что утром гордо выступили под знаменами своего господина. Теперь они стояли спиной к обрыву, отрезанные от основных сил предательским маневром врага. Перед ними, как прилив, накатывались ряды асигару и самураев противника. Дождь барабанил по их лакированным доспехам-гусоку, смывая кровь, но не смывая позора поражения.

В центре своего небольшого, сжимающегося круга стоял Кадэтака. Его лицо, неподвижное, как ритуальная маска Но, не отражало ни страха, ни отчаяния. Лишь холодную, почти отрешенную ярость. Его руки, сжимавшие длиную катану и короткий вакидзаси, были спокойны. Каждый мускул был под контролем. Он был сыном самурая, внуком самурая. Его жизнь с детства была путем воина — Путем Лука и Стрелы.

Кадэтака Тосиро. Не молодой горячий юноша, а мужчина в рассвете сил, чей клан верно служил даймё Сибате Кацуиэ. Он видел, как меняется мир, как хитрость и порох начинают теснить честь и клинок. Но в его сердце жил неизменный кодекс Бусидо. Смерть в бою за своего господина была не трагедией, а венцом жизни. И этот венец был теперь так близок.

• Дзиндзу! — Боевой клич его людей был хриплым и нестройным, но полным решимости. — Сомкнуть строй!

Строй? Какой тут мог быть строй? Они были последними лепестками сакуры, готовыми осыпаться под кровавым дождем. Враги окружили их плотным кольцом. Копья асигару тыкались в их доспехи, а за спинами простых солдат ждали своей очереди самураи противоборствующего клана. Кадэтака видел знакомый мон на их доспехах — мон клана, который он поклялся уничтожить.

• Тосиро-сама! — крикнул его верный вассал, молодой самурай Кэнси, отбивая удар нагинаты. — Они окружают нас!

• Пусть окружают, — голос Кадэтаки был тихим, но он резал шум боя, как клинок. — Мы встретим смерть лицом к лицу. Как и подобает воинам.

Он ринулся вперед. Его катана описала в воздухе смертоносную дугу. Это был не просто удар; это было искусство. Иайдзюцу — искусство мгновенного обнажения меча. Один, второй враг рухнул, прежде чем успел понять, что произошло. Кадэтака двигался с грацией тигра, его удары были быстры и точны. Он не сражался ради победы; эта битва была проиграна. Он сражался ради вечности. Ради того, чтобы его имя и имя его господина были воспеты в балладах.

В голове мелькали образы: сад его замка в полном цвету; лицо его жены, такой же гордой и непоколебимой; суровые наставления отца, учившего его, что истинный самурай должен жить так, как будто уже мертв, чтобы не бояться конца.

Вражеский самурай, огромный детина в черном доспехе, пробился к нему. Их клинки встретились с оглушительным лязгом. Искры посыпались из-под стали. Кадэтака парировал, уходил от ударов, но силы были неравны. Удар копья в спину, пробивший защиту, заставил его вздрогнуть. Острая боль пронзила тело. Он покачнулся.

Это был конец. Он чувствовал это. Его люди гибли вокруг. Он видел, как пал Кэнси, пронзенный тремя копьями. Видел, как знамя их клана, изодранное в клочья, утопали в грязи. Его собственный меч стал тяжелым, как гора.

Он отступил на шаг, к самому краю обрыва. Глубоко вдохнул влажный, напоенный смертью воздух. Враги не спешили. Они знали, что добыча у них в руках. Кадэтака медленно поднял свой вакидзаси. Не для боя. Для последнего ритуала. Для сэппуку. Он не даст им удовольствия взять его голову как трофей. Он умрет по своей воле. С честью.

Он произнес про себя молитву, глядя в туманную даль гор. Его пальцы сжали рукоять короткого меча, направляя острие в живот. Последний миг. Последний вздох.

И в этот миг мир изменился.

Шум боя — крики, звон стали, шум дождя — исчез. Его сменил нарастающий, оглушительный гул, исходящий отовсюду. Движения врагов замерли. Фигуры самураев, брызги воды, падающие листья — все начало терять форму, расплываться, превращаясь в светящуюся пыль. Багровый свет заката, пробивавшийся сквозь тучи, сменился тем же ослепительным, пронизывающим синим светом, что видели римляне.

Кадэтака почувствовал, как земля уходит из-под ног. Но это было не падение в обрыв. Это было ощущение полного растворения. Его тело пронзила та же ледяная вибрация, будто его разбирали на атомы. Он видел, как замерший клинок врага, капля дождя на листе, его собственная рука с вакидзаси — все рассыпалось на миллионы сверкающих частиц.

Последняя мысль была лишена страха, лишь исполнена горького недоумения: «Разве смерть не должна быть тихой? Разве это не великое успокоение?..»

А затем наступила пустота. Без времени, без пространства.

В наблюдательном зале корабля вартурианцев Куратор Ва’Ренн изучал новые данные. Рядом с голограммой римлянина Луция появилась голограмма самурая Кадэтаки.

—Образец «Кадэтака-Прим». Момент изъятия: 0.38 секунды до начала ритуала самоуничтожения. Психоэмоциональный фон: пик фаталистического принятия и ритуальной концентрации. Идеальный контраст к образцу «Аквила». Начинаем транспортировку. Проект «Агония» переходит на новую стадию.

Для вартурианца трагический конец самурая был лишь удачным приобретением — еще одной переменной в их великом уравнении войны. Урок продолжался, и на арену выходили новые, еще более непохожие ученики.

**Глава 3: Цветок под Кровавым Дождем (Продолжение)

Первым, что вернулось к Кадэтаке, был запах. Вместо едкой смеси крови, пота и влажной земли — стерильный, холодный воздух, пахнущий озоном, как после грозы, но без ее жизненной силы. Вторым — тишина. Глухая, абсолютная тишина, в которой его собственное сердцебиение казалось оглушительным барабанным боем.