Наследство из другого мира

Глава 24

Мартин

Фернирец выскользнул из кухни точно подлая крыса, только кончик косы хлестнул по стене. Ну-ну. Надеюсь, он споткнется на лестнице в подземелье и кубарем слетит вниз, хоть бы домовой в этом помог. Мне-то он изрядно попортил нервы своими пакостями. Бросить метлу поперек дороги для духа – плевое дело, проделать такой номер на лестнице – любимейшее развлечение. Жаль, отсюда почти не слышно того, что происходит в подземелье.

Я встал с пола, первым делом отряхнул одежду и задумался на долю секунды. Я мог бы поступить подло, да и сейчас, впрочем, могу. Достаточно рассказать любому жителю Шохира о том, кто скрывается в нашем доме, чтобы сюда ворвались стражи короля. Фернирца схватят, отведут на допрос, ведьму скорей всего тоже. Если выяснят, что у девушки есть дар, его срежут словно спелую грушу. Зильбер не был аристократом, значит, и Эрика скорей всего тоже. Исключение может быть только в том случае, если девушка получила титул через брак. Но Зильбер знал бы об этом. Или нет?

Я немного замешкался. Так просто поступить по закону! Отомстить фернирцу сполна! Кем он назвал мою семью - подлецами? Мама, отец, брат, сестра... Неужели он прав? Ведь семья и вправду предпочла спокойную жизнь в столице мне самому. Ведь они могли продать дом, наши родные стены, да хотя бы просто написать двоюродному деду. Уж он-то бы меня точно выкупил! Если бы узнал правду. Если бы родители ему рассказали о том, что я не виновен в убийстве. Но дед так честен, он бы непременно доказал, как всё было на самом деле. Отца бы казнили, дед бы добился этого. Он всегда считал, будто аристократ должен сполна отвечать за любой свой поступок. Нет, деду ничего нельзя было рассказать. Если кто и мог мне помочь, так только родные.

Я и раньше думал об этом. Но мне казалось немыслимым продать наш дом. Мебель, стены, весь тот уют, который создавался поколениями семьи. Разве моя жизнь стоит так дорого? Оказывается, нет. Ни один человек из тех, кого я любил, не был готов дать эту цену за мою свободу и жизнь. В горле как будто что-то сломалось, будто только теперь я до конца понял, что меня предали, выбросили и забыли. Я отдал все, что у меня было во благо тех, для кого не значил ровно ничего. Как-то так получилось. Глупо, не спорю, но разве мог я, аристократ, воспитанный в сени родовой чести поступить подло? Сказать, кто на самом деле управлял экипажем? Предать мать отца, свою кровь?

Вот и теперь не могу. И рабский ошейник не смог исковеркать моей собственной сути. Алан просто был прав, не на что обижаться, не стоило ему ничего рассказывать. Всегда дешевле обходится молчание. Я ещё юнцом уяснил, что о своем происхождении нужно молчать. Тогда меньше цепляют, меньше достается унижений и издевательств. И никогда никому больше я ни слова не скажу о том, как и почему стал рабом. Не хочу зря терзать свою душу, изменить ничего все одно не получится.

И Алану я доверился зря. Мне напрасно показалось, что мы похожи, потому как оба сменили высокий статус на рабский по чужой воле, не из-за собственного проступка.

Я откинул волосы, принял надлежащий для раба вид. Правила дома неизменны. Мне следует открыть дверь тому, кто пришел из Шохира. Это не Земля - тут скрываться в глубинах дома не следует. Наоборот, нужно казаться спокойным, радушным, готовым принять любых гостей в доме, если только хозяин позволит. Будто бы наш заросший особняк и вовсе не скрывает ни одной тайны. Если же спросят хозяина в то время, когда Зильбер ушел на Землю, следует отвечать, что старик отдыхает. Колдун отличался великолепным здоровьем, впрочем, как и все одаренные, но соседям он без конца жаловался на тысячу заболеваний. Иногда недели напролет оставался "прикованным к постели", когда уезжал особенно далеко.

Моё-то существование в своем доме Зильбер оправдывал тем, что сам немощен, нуждается в особом уходе. Родня бросила, некому помочь одинокому старику. Вот и пришлось расстаться с теми деньгами, которые скопил за всю свою жизнь, чтоб только позволить себе покупку раба.

Ещё и жаловался, будто бы мое содержание ему дорого обходится, ем я много, часто прошу мяса. Можно подумать, я хоть изредка видел то мясо в своем котелке.

Мерзавец был сказочно богат, весь дом забит сокровищами, как подушка шелухой. Уж я-то знаю, но соседи так и не догадались об этом. Для них Зильбер был одиноким, глубоко больным, нищим, брошенным стариком.

Я постарался восстановить дыхание, склонил голову, опустил свой взгляд вниз. Кто бы ни был за этой дверью – он свободный горожанин в отличие от меня, и я должен проявить уважение так, чтоб это было заметно.

Витраж на двери брызнул искрами света мне в глаза, я чуть зажмурился и ощутил неприятную тяжесть на веке. Похоже, фернирец все же умудрился достать меня своим кулаком. Черт.

Цветастый подол юбки, простые сандалии. Я мигом узнал соседку, что живёт в доме с угла. Приятная дама, очень заботливая, нередко она пыталась угостить Зильбера своей стряпней. Да тот все отказывался, ссылаясь на разнообразные болезни. На самом деле просто не хотел быть обязанным, да и домашним пирогам прежний хозяин предпочитал булочки с икрой, сливками и морской рыбой.

Дама переступила с ноги на ногу, всплеснула руками, жаль, я не могу посмотреть ей в лицо, это было бы очень неучтиво. Раб должен знать свое место.

- Мартин! До меня дошли слухи, будто Зильбер отмучился. Скажи, это так? Или надо мной пошутили?

- Боюсь, все совершенная правда, госпожа Генриетта.

- Ох. Какое горе! Бедный-бедный Зильбер. Жил тихо, скромно и умер так же. Хороший же был человек, зла никому не делал, слова грубого не сказал, о тебе заботился, как о родном сыне. Ты уж не держи зла на него, лучше помолись хорошенько. Да, жили вы скромно, но как иначе? Он тебе последнее отдавал из того, что было. Ты напрасно не был ему благодарен, все ерепенился, хамил, сервиз вон весь перебил, который я Зильберу на именины дарила.

Хозяин сам лично отправил этот сервиз в помойку со всеми возможными почестями. Он не терпел аляповатых, безвкусных вещей.