Наследство которое нельзя получить.

Пролог.

Пролог

Утро в мастерской всегда пахло по-разному.
В дождливые дни — мокрой древесиной, холодным железом и кофе, который остывал быстрее, чем Ливия успевала про него вспомнить. В солнечные — тёплой пылью, льняным маслом, свежей стружкой и металлом, нагретым до такого состояния, когда он уже не обжигает, но ещё хранит в себе чужое прикосновение. Сегодня пахло и тем и другим сразу. За высокими окнами моросил мелкий мартовский дождь, но сквозь серую пелену всё равно пробивался свет, и полосы его ложились по верстаку, по связкам инструментов, по банкам с гвоздями, болтами, шайбами, по тяжёлому чугунному тиску, по деревянным заготовкам, прислонённым к стене.
Ливия Морелли стояла у длинного стола в старой мужской рубашке, закатанной до локтей, и шлифовала ладонью край деревянной панели. Панель была резная, с узором из виноградной лозы и морских волн. Вчера она закончила металл — тонкие, почти кружевные накладки из воронёной стали. Сегодня нужно было довести дерево до того состояния, когда ему уже не хочется сопротивляться руке.
Она работала молча, чуть наклонив голову. Тёмные волосы, собранные кое-как, всё равно выбивались у висков и щекотали щёку. На переносице сидела пыль. На правой руке, ближе к запястью, виднелся старый белёсый шрам — память о том времени, когда ей было двадцать три, она верила, что усталость придумали ленивые, а болгарка — вещь простая и дружелюбная.
Ничего простого и дружелюбного в болгарке не было. Как, впрочем, и в людях.
— Лив, ты хоть спала? — донёсся от двери голос.
Она не обернулась.
— Это вопрос из вежливости или ты действительно собираешься выслушивать правду?
— Уже жалею, что спросила.
Сабрина прошла в мастерскую, держа в одной руке бумажный пакет с тёплыми круассанами, а в другой — телефон, которым привычно управлялась одним большим пальцем. На ней был светлый плащ, на туго завязанном хвосте блестели дождевые капли, а лицо выражало ту решительность, с которой в мастерскую обычно входили либо кураторы выставок, либо люди, решившие за чужой счёт сделать жизнь красивее.
Сабрина была куратором выставок. И старой подругой. Иногда одно утомляло сильнее другого.
— Я принесла еду, потому что знаю тебя, — сказала она, ставя пакет на край стола. — И кофе. И новость, которая тебе не понравится.
— Тогда с чего начнём? С трагедии или с выпечки?
— С кофе. Чтобы ты не кинула в меня стамеской.
Ливия положила шлифовальный брусок, сняла перчатки и взяла бумажный стакан. Кофе был крепкий, горький и слишком горячий. Идеальный.
— Говори.
Сабрина вздохнула.
— Сегодня на открытии будет Ринальди.
Ливия сделала глоток и очень спокойно поставила стакан обратно.
— Как жаль.
— Я не шучу.
— А я, по-твоему, смеюсь?
Сабрина посмотрела на неё с тем осторожным сочувствием, которое Ливия терпеть не могла.
— Он не просто будет. Он один из спонсоров. И он хочет говорить с тобой лично.
— Значит, я научусь исчезать между стендом с керамикой и дамами, которые изображают интерес к современному ремеслу.
— Он уже звонил мне три раза.
— Надо же. Значит, возраст и деньги не лечат навязчивость.
Сабрина поджала губы, но в глазах мелькнул смешок. Она давно знала: чем спокойнее звучит голос Ливии, тем осторожнее надо к ней подходить. У Ливии был странный дар — не повышать тон тогда, когда большинство уже швырнуло бы чашку в стену. Она не кричала. Она просто начинала говорить так, что у собеседника медленно портилось настроение и самоуважение.
— Лив, он может купить половину экспозиции, — осторожно сказала Сабрина. — И он хочет, чтобы ты сделала для его нового отеля серию декоративных панелей, светильников и, кажется, центральную лестничную композицию.
— Пусть закажет себе золотого павлина в полный рост. Я не возражаю. Но не у меня.
— Это большие деньги.
— Большие деньги — это прекрасно. Почти так же прекрасно, как не работать с человеком, который однажды сказал мне, что у женщины с молотком «очень пикантный вид».
Сабрина поморщилась.
— Он идиот.
— Нет, Сабрина. Идиот — это случайность. А он человек системы. Просто привык, что всё продаётся. Особенно чужие нервы.
Она снова взяла брусок и провела по краю панели, ловя пальцами гладкость. Дерево отвечало тихим сухим шорохом.
Мастерская занимала бывший склад в старом квартале у гавани. Потолки здесь были высокие, стены — кирпичные, под потолком тянулись металлические балки, а старые окна выходили на узкую улицу, по которой с утра до вечера ходили курьеры, туристы и местные старухи с сумками на колёсиках. С улицы тянуло мокрым камнем, дизелем, морем и свежим хлебом от пекарни за углом. Сюда Ливия переехала четыре года назад, после того как окончательно поняла: ей нужен не просто угол, где можно работать, а место, где слышно, как материал думает.
Да, материал думать не умеет. Но если прожить среди дерева и металла достаточно долго, начинаешь различать упрямство дуба, каприз ореха, честность стали и подлость дешёвых сплавов.
Ливия вообще больше доверяла материалам, чем людям.
Впрочем, людей она понимала неплохо. Особенно тех, кто начинал разговор со слов «Вы же творческий человек, вам это в удовольствие».
— Ты поедешь? — спросила Сабрина.
— На открытие? Конечно. Я слишком много работала, чтобы дать всем этим загорелым меценатам право смотреть на мои вещи без меня.
— А с Ринальди?
— А с Ринальди я поговорю. У меня есть рот. И бабушкино воспитание, которое в минуты опасности становится оружием массового поражения.
Сабрина усмехнулась.
— Вот за это я тебя люблю.
— За угрозы?
— За честность.
— Это не честность. Это усталость.
Но это была ложь. Усталость у неё, конечно, была. Последние три недели она спала по четыре-пять часов, допиливала заказ для ресторана на побережье, заканчивала серию светильников для выставки и параллельно пыталась убедить бухгалтера, что слово «авторский» не означает «можно платить меньше». Однако дело было не только в усталости. Просто характер у Ливии был именно такой — ровный до определённого предела. Она не спорила из любви к спору, не лезла на рожон, не играла в валькирию с болгаркой наперевес. Могла промолчать, отойти, переждать. Но если её начинали прижимать, толкать, объяснять сверху вниз, как ей жить, работать и улыбаться, в ней просыпалось то, что её покойная бабушка называла «родовое жало».
Бабушка, синьора Элена, была маленькая, сухая, с идеальной осанкой и языком, которым можно было снимать штукатурку со стен. Она всегда говорила: «Запомни, Ливия, кричат те, у кого слов мало. А ты сперва смотри. Потом думай. А потом одним предложением делай человеку больно, но законно».
Ливия усвоила урок.
К полудню мастерская зажила привычной дневной жизнью. Пришёл Марко, ученик из художественного колледжа, принёс пачку распечаток и новость о том, что его девушка снова решила стать веганкой, буддисткой и дизайнером украшений одновременно. Ливия, не отвлекаясь от работы, сказала, что это всё ещё лучше, чем стать брокером криптовалют, и велела ему не путать латунные крепления с бронзовыми, если он хочет дожить до диплома.
Марко её побаивался и обожал одновременно. Она не сюсюкала, не гладила по голове и не говорила, что у него «свой путь». Она показывала, как держать инструмент, где давить, где не спешить и почему красивый эскиз сам по себе ничего не стоит, если ты не умеешь сделать так, чтобы вещь не развалилась через месяц. От неё пахло деревом, кофе, дымом от сварки и каким-то очень слабым, почти незаметным цитрусовым мылом. На выставках люди часто принимали её за модель, заказчицу или жену мастера. А потом видели её руки — сильные, с короткими ногтями, царапинами, следами шлифовки и ожогов — и выражение у них становилось то неловким, то уважительным.
После двух часов дня она закрыла ноутбук, вымыла руки в глубокой металлической раковине, смахнула с рубашки пыль и поднялась на антресоль, где в углу за ширмой стоял старый шкаф. Там висели вещи для тех случаев, когда от мастера внезапно требовалось выглядеть не как человек, только что споривший с листом железа.
Платье она выбрала тёмно-зелёное, без излишков, с мягкой линией плеч и длинными рукавами. Волосы собрала заново, оставив несколько прядей свободно лежать у лица. На шею надела тонкую цепочку с маленьким серебряным молотком — подарок от отца. Не ювелирная роскошь, не девичья милота, а вещь с характером. Отец говорил, что молоток — честный символ. Им можно строить, можно чинить, можно защищаться. Главное — держать в руках правильно.
На минуту она задержалась перед узким зеркалом в деревянной раме.
Из зеркала на неё смотрела женщина лет тридцати семи, высокая, с тёмными глазами и тем особенным выражением лица, которое делает человека либо красивым, либо неудобным — в зависимости от того, кто смотрит. Лицо у неё не было кукольным. Скулы выражены, рот слишком упрямый, подбородок прямой. Но в целом всё сходилось в то, что мужчины называли привлекательностью, а женщины — «слишком уверенный взгляд».
Ливия поправила серьгу и криво усмехнулась своему отражению.
— Постарайся никого не убить, — сказала она самой себе.
Зеркало, к счастью, промолчало.
Выставка проходила в бывшем арсенале, переделанном в культурное пространство. Огромный зал с белыми стенами, металлическими фермами под потолком и старым каменным полом был уже полон людей. Пахло парфюмом, шампанским, мокрыми пальто, свежей краской каталогов и лёгким нервным возбуждением, которым всегда пахнут места, где люди пришли одновременно смотреть искусство и друг на друга.
Работы Ливии занимали левую часть главного зала. Серия называлась просто: «Дом, который держится». Без надрыва, без претензии на философскую революцию. Дерево, железо, свет. Стенные панели с резьбой и металлическими вкраплениями, светильники в форме морских фонарей, декоративные решётки, где узор из виноградных лоз постепенно переходил в линии волн и ветра. На одном столе стояли небольшие предметы — подсвечники, коробки, фигурные крепления для полок, ручки для дверей, крючки, накладки, вещи вроде бы утилитарные, но сделанные так, что рука сама тянулась потрогать.
Люди трогали.
— Это можно купить? — спрашивали они.
— Это можно заказать?
— А это точно ручная работа?
Последний вопрос Ливия ненавидела особенно. Обычно он означал, что человек только что попытался отличить работу живого мастера от фабричного каталога, не справился и решил переложить ответственность на автора.
— Нет, — сказала она сухощавой даме в белом костюме, которая с сомнением рассматривала резную накладку. — Ночью здесь работает обученная белка.
Дама моргнула.
Сабрина, стоявшая рядом, кашлянула в ладонь и поспешно вмешалась, но Ливия уже улыбнулась — вежливо, почти ласково. Так, чтобы стало ясно: шутка была, но последствия тоже возможны.
До встречи с Ринальди оставалось ровно одиннадцать минут, когда он появился.
Сначала его заметили женщины — по лёгкому движению голов, по вниманию, по тому, как вокруг него сразу образовалось то пустое пространство, которое всегда образуется вокруг мужчин, привыкших входить в помещение так, словно оно построено специально для них. Потом его увидела Ливия.
Он шёл медленно, в тёмно-сером костюме, идеально сидевшем на широких плечах. Лет сорок пять, ухоженный, уверенный, с красивым хищным лицом и той манерой смотреть, от которой сразу ясно: этот человек давно не слышал слова «нет» и считает это естественным порядком мира. Рядом с ним двигались двое мужчин помоложе, кто-то из администрации и тонкая светловолосая женщина с лицом, натренированным на выражение заинтересованного согласия.
Ринальди остановился у её центральной панели.
— Синьора Морелли, — сказал он, не глядя на табличку. — Наконец-то.
— Вы так говорите, будто меня долго искали в горах.
— Не пришлось бы искать, если бы вы отвечали на предложения.
— Я отвечаю. Не всегда вслух.
Он повернулся к ней. Глаза у него были серые, холодные и очень внимательные. Такими глазами смотрят не на вещи, а на ценники и сопротивление.
— Мне нравится ваш характер, — сказал он.
— А мне ваш — нет. Но мы оба как-то живём.
Светловолосая женщина едва заметно вздрогнула. Кто-то за спиной Ринальди сдавленно кашлянул.
Он не обиделся. Наоборот. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на азарт.
— Вы делаете красивые вещи, синьора Морелли. Я предлагаю вам большой проект. Отель на побережье. Старый монастырь, превращённый в закрытую резиденцию. Мне нужен стиль, которого ни у кого нет. Деньги — не вопрос.
— Обычно после этой фразы начинаются вопросы.
— Со мной не начинаются.
— Прекрасно. Тогда я сэкономлю вам время. Я не работаю с людьми, которые называют женщин «пикантным элементом интерьера».
Светловолосая женщина побледнела. Один из молодых мужчин резко уставился в каталог, будто там внезапно обнаружился смысл жизни.
Ринальди прищурился.
— Значит, вы запомнили.
— Я умею.
— Это была шутка.
— Шутка — это когда смешно обоим.
Он чуть склонил голову, рассматривая её уже не как мастера, а как задачу. Ливия видела этот взгляд не впервые. Такой взгляд бывает у тех, кто привык проверять прочность чужих границ. Дотронулся, надавил, отметил, где трещит.
— Вы обижаетесь на пустяки, — сказал он.
— Нет. На пустяки я зеваю. На хамство я реагирую.
— Вы слишком эмоциональны для делового разговора.
Ливия мягко улыбнулась. Очень мягко. Сабрина, стоявшая в стороне, едва заметно отвернулась. Она уже знала, что сейчас будет.
— Синьор Ринальди, — произнесла Ливия тихо, — мужчины вроде вас почему-то очень любят называть эмоцией любое слово, которое им не понравилось. Это, вероятно, удобно. Позволяет не думать.
Вокруг стало совсем тихо.
Он смотрел на неё несколько секунд. Потом усмехнулся.
— Я всё равно получу то, что хочу.
— Возможно. Но не сегодня и не у меня.
— Вы уверены?
— Абсолютно.
— Жаль.
— Мне тоже. Ваш отель, вероятно, мог бы выглядеть лучше.
Она развернулась раньше, чем он успел ответить, и пошла вдоль стенда, чувствуя спиной чужие взгляды. Сердце билось ровно, ладони были тёплыми, лицо спокойным. Вот и всё. Никакой истерики. Никакого скандала. Просто разговор. Обычный разговор, после которого обычно у мужчин вроде Ринальди портился аппетит.
Через пять минут Сабрина догнала её у стола с каталогами.
— Ты ненормальная, — прошипела она, но в голосе звучало восхищение.
— Очень вероятно.
— Он мог тебя уничтожить.
— За что? За то, что я умею говорить предложениями?
— За то, что ты ему отказала при свидетелях.
Ливия взяла бокал воды и отпила.
— Тогда у него слишком хрупкое достоинство для человека с такими часами.
Сабрина закрыла глаза.
— Твоя бабушка, наверное, сейчас аплодирует с небес.
— Бабушка сказала бы, что я была недостаточно точна.
Вечер закончился позже, чем ей хотелось. Были разговоры, визитки, знакомство с архитектором из Неаполя, который долго рассказывал о «новой чувственности ремесла», пока Ливия не спросила, умеет ли он отличать дуб от ясеня на ощупь. Он не умел. После этого разговор заметно сократился.
К мастерской она вернулась уже в начале одиннадцатого. Дождь кончился, мостовая блестела, от моря тянуло холодом и солью. На углу продавали жареные каштаны, и их сладковатый дым смешивался с запахом бензина и мокрого камня. Город после дождя всегда казался умытым, чуть усталым и красивым каким-то взрослым образом — без глянца, но с достоинством.
Внутри мастерской было тихо. Ливия включила боковой свет, разулась прямо у двери, прошла к верстаку и села на высокий табурет. Платье тянуло в плечах, волосы ныли от шпилек, голова гудела. Она сняла серьги, положила их рядом с чертежами и вытянула ноги.
Вот в такие минуты она особенно любила своё одиночество.
Не пустоту — одиночество. Пространство, в котором никто не спрашивает, почему ты такая упрямая, почему не вышла замуж, почему работаешь руками, зачем тебе этот склад, зачем тебе столько железа, почему ты не открыла «что-нибудь более женственное». В молодости её это бесило. К тридцати пяти начало смешить. К тридцати семи стало просто фоном, как шум вытяжки или крики чаек по утрам.
Она встала, переоделась в старые джинсы и свитер, собрала волосы заново и полезла на антресоль за коробкой с новыми эскизами. Коробка была тяжёлая, картон царапал пальцы. Внутри лежали чертежи, куски ткани, фотографии старых дверей, элементы ковки, деревянные образцы, а между ними — конверт с бабушкиным почерком.
Ливия замерла.
Конверт был старый, кремовый, со слегка пожелтевшими краями. Она помнила его. Бабушка отдала ей этот пакет за неделю до смерти, велела не выбрасывать и не читать, когда злится. «Злость — плохой советчик, — сказала она тогда, поправляя на коленях плед. — Читай, когда устанешь. В усталости человек честнее».
Ливия села прямо на пол у стеллажа, поджав одну ногу, и осторожно раскрыла конверт.
Внутри лежала фотография: бабушка молодая, в платке, стоит у верстака рядом со своим отцом, а за спиной — деревянная мельничка для сада, кованые петли, ведро с резными обручами, железная вывеска в форме виноградной ветви. И короткая записка.
Не думай, что мягкость — это слабость. Мягкое дерево гнётся, а сухое ломается. Но если кто-то решил пустить тебя на щепки — бей первой. И ещё: никогда не работай с людьми, которые смотрят на мастера сверху вниз. Они потом и на твою душу поставят цену.
Ливия невольно рассмеялась. Тихо, устало.
— Спасибо, бабуля, — прошептала она.
Снизу в дверь постучали.
Не позвонили, не толкнули, а именно постучали. Поздно. Нехорошо.
Она спустилась, не спеша взяла с верстака тяжёлый фонарь и только потом подошла к двери.
За стеклом силуэт казался расплывчатым. Мужчина. Высокий. Пальто. Мокрые плечи.
Ливия приоткрыла дверь на длину цепочки.
— Закрыто.
— Я знаю, — ответил знакомый голос.
Ринальди.
Она прикрыла глаза на секунду. Потом снова открыла.
— Вы преследуете всех мастеров или только тех, кто вам отказал?
— Я хотел поговорить без публики.
— А я — поужинать и лечь спать. Видите, как жизнь жестока.
Он смотрел на неё через щель спокойно, почти даже вежливо, но от этой вежливости у неё по спине шёл холодок. Не потому, что она его боялась. Потому, что инстинкт подсказывал: этот человек опасен не кулаками и не криком. Такие умеют ломать жизнь документами, звонками, договорами и улыбками.
— Пять минут, — сказал он.
— Нет.
— Вы даже не знаете, что я хочу предложить.
— Вы уже предлагали. Мне не понравилось.
— Это другое предложение.
— Какая жалость, что меня это не волнует.
Она уже хотела закрыть дверь, но он произнёс:
— Я могу сделать так, чтобы после сегодняшнего вечера вам стало гораздо труднее получать хорошие заказы.
Ливия замерла. Совсем чуть-чуть. Потом медленно подняла взгляд.
— А я могу сделать так, — сказала она очень тихо, — что вы запомните этот разговор надолго. Потому что угрожать женщине ночью у двери её мастерской — это уже не пикантность. Это дешевизна.
В его лице что-то изменилось. Не страх. Не раскаяние. Просто интерес стал холоднее.
— Вы всё усложняете.
— Нет. Я просто не даю вам упрощать меня.
Она захлопнула дверь. Цепочка звякнула, засов встал с сухим металлическим звуком. Несколько секунд по ту сторону было тихо. Потом шаги удалились.
Ливия ещё немного постояла у двери, чувствуя, как внутри поднимается знакомая дрожь — не слабость, не паника, а злое, ясное напряжение. Вот оно. То самое состояние, когда ей лучше было не мешать. В такие минуты она становилась особенно собранной. Мир сужался до линий, решений и прочности креплений.
Она вернулась к столу, достала телефон и написала Сабрине короткое сообщение: Если завтра этот павлин начнёт рассказывать, что я истеричка, передай ему от меня искреннюю благодарность. Я люблю, когда мужчины рекламируют мою несговорчивость бесплатно.
Ответ пришёл почти сразу: Я тебя боюсь.
Ливия усмехнулась.
Потом выключила большой свет, оставив только лампу над верстаком. Тёплый круг света упал на металлическую накладку в виде переплетённых ветвей. На бумаге рядом лежал новый эскиз — балконная решётка, в которой морская волна переходила в лилию. Узор был почти готов, но чего-то не хватало. Она взяла карандаш, наклонилась и, задумавшись, добавила к линии маленький скрытый крюк — такой, который с первого взгляда не заметишь, зато он будет держать всю тяжесть конструкции.
Вот. Так лучше.
За окном снова начал накрапывать дождь. Водяные струйки стекали по стеклу, делая огни улицы мутными и дрожащими. Где-то вдалеке прогудел корабль. От этого низкого, густого звука по коже всегда проходила слабая дрожь. Ливия любила море не так, как любят его туристы. Без романтических глупостей. Она любила его за честность. Море никогда не обещает удобства. Оно красивое, да. Но чужой слабости не щадит.
В половине первого она наконец собралась домой. Закрыла окна, накрыла тканью готовые работы, погасила свет и вышла на улицу. Дождь был уже сильнее. Воздух пах солью, асфальтом, мокрым железом перил и чем-то острым, электрическим, как бывает перед грозой, хотя небо над городом было просто тёмным, без молний.
Её квартира находилась в пятнадцати минутах пешком — выше, на тихой улице, откуда по утрам был виден порт. Но сегодня она пошла не домой.
Ноги сами вынесли её к набережной.
Море ночью было почти чёрным. Только по гребням волн шла бледная серебряная кайма, и редкие огни на пирсах дрожали длинными дорожками в воде. Ветер трепал волосы, задувал под ворот пальто, пах солью и холодом. Ливия остановилась у каменного парапета и обхватила ладонями бумажный стаканчик с чаем, который купила по дороге в круглосуточном киоске.
Ей часто говорили, что она слишком самостоятельная. Будто самостоятельность — это причуда, вроде любви к горькому кофе или привычки читать договоры до конца. На самом деле всё было проще. Она просто рано поняла: если хочешь, чтобы вещь стояла крепко, не рассчитывай на подпорки из чужих обещаний.
Ветер ударил сильнее. На губах осталась соль.
Ливия сделала глоток остывающего чая и подумала, что завтра с утра надо будет позвонить столяру из Вероны насчёт старого дуба, потом заехать к поставщику металла, потом проверить крепления на трёх светильниках, потом… потом…
Позади неё кто-то быстро окликнул:
— Осторожно!
Она обернулась на голос — и увидела, как по мокрым плитам набережной, сорвавшись с тормоза, несётся тяжёлая тележка с закреплёнными на ней металлическими профилями. Кто-то наверху, у спуска к причалу, кричал, бежал, махал руками. Стальные прутья, связанные ремнями, дрожали, тележка подпрыгивала на швах камня и неслась прямо на неё и на пожилую женщину с собачкой, которая застыла в двух шагах от парапета, не понимая, куда деваться.
Ливия среагировала раньше, чем подумала.
Она рванулась вперёд, толкнула женщину в сторону, успев увидеть её круглые от ужаса глаза, белый воротник, мокрую шерсть маленькой собаки, которая визгливо сорвалась с поводка. Следующим движением Ливия попыталась уйти сама — но каблук скользнул по мокрому камню. Мир дёрнулся. Тележка пронеслась в каком-то нечеловечески громком грохоте железа, ударилась о край парапета, и что-то тяжёлое, острое, ледяное врезалось ей в плечо.
Воздух вышибло из груди.
На один короткий миг она увидела всё сразу с невозможной ясностью: чёрную воду внизу, белую пену у камней, оранжевый фонарь, перевёрнутый стаканчик, пар, уходящий из него в ночь, чужие лица, искажённые криком, дождь, блестящий на перилах, и собственную ладонь — раскрытую, пустую, беспомощно соскальзывающую с мокрого камня.
А потом под ногами больше не стало ничего.
Холод ударил мгновенно. Не как вода — как стена. Как если бы тебя со всего размаха вбили в ледяное стекло. Солёная тьма захлопнулась над головой, пальто тяжело потянуло вниз, в рот хлынула вода, жгучая, горькая, чужая. Ливия дёрнулась, пытаясь нащупать верх и свет, но вместо света увидела только темноту, густую, вязкую, полную глухого гула.
И в этой темноте, странно отчётливо, словно кто-то стоял совсем рядом и говорил ей прямо в ухо, прозвучал бабушкин голос:
— Если тебе дадут второй шанс, девочка, не вздумай прожить его тихо.
Ливия хотела выругаться.
Но море уже забрало у неё и воздух, и голос.