Настасья и спички

Настасья

Наступил летний вечер, полный ароматов благоухающих даров флоры. Бирюзовая синева опустилась на степь, на леса и низенькие постройки. И закипела жизнь, а ведь всего лишь стоило ярко палящему жаром бледно-желтому мячику скатиться к горизонту и пролить остаточное кисейное марево по небу. На краю света, где солнце окуналось в черноту, шевелилась деревня. Она, маленькая, одинокая, точно слепленная из дорожной пыли, бурлила сейчас хлеще забитого панельками города.

В дворах от стен домов отскакивали разговоры. Семьи ужинали, старушки бродили по тропам меж шатких заборов, опираясь о трости.

Было шумно, ведь дети не спали. Их игры не пресекались: дети — ростки красивых цветов здешней плодородной почвы, и нельзя быть с ними не в ладах.

Не спали, да. Они бушевали. Они гоняли Матвеюшку.

То был мальчик десяти лет в рваных шортиках да с босыми ножками, весь загорелый. Его белокурые волосы доставали до плеч, и во время вечерней охоты он собирал их в хвост. Воображал себя маугли. В нем было три зверя: он прыткий, как заяц, ловкий, как мартышка, проворный, как лиса. Но в нем не было ничего от больших кровожадных хищников. А дети — то были волки. Стая волков. Другие мальчики, затеяв охоту, преследовали его то тут, то там. И беспощадно кидались палками, тогда как Матвеюшка мог только удирать и поднимать, распыляя, в воздух неостывший со дня песок.

Погоня за Матвеюшкой — вечерняя традиция. Кто из ребят отловит — тому и клочок его футболки, или прядь волос, или воля потаскать мальчика по деревне на четвереньках, постукивая прутиком, как пастух, гонящий скотину. Не сказать, что Матвеюшка терпел. Он и дрался, и кусался, но ведь их много. Очень много. Кто встанет на его сторону, осознанно обрекая себя на существование в унижении? Никто. Матвеюшке оставалось только хитрить, следуя правилам игры лишь отчасти, с виду. Как-никак, он был быстрее, гибче и смелее их всех вместе взятых. Так что отважно нырял в заросли крапивы, заводил детей в тупики, сам перелезал на натренированных руках через бочки и заборы. Пару раз в колодце прятался, цепляясь за бетонные стены. Родителям не жаловался. А родители далеко, в городе. Зарабатывают и приезжают разве что по выходным, а Матвеюшка остальное время находится под присмотром соседей. Много здесь беспризорников!

— Вот он, дикий бес! — раздалось в одном из дворов.

Матвеюшка бежал, пиная песок, пыль и камни. Дышал с ветром в унисон, не жалея сил. Удирал напролом. Так, что заорали соседские собаки. Смекнув, он замедлил бег, чтобы не шаркать по песку ногами. И бежать неуловимее подкрадывающейся к деревне ночи. Из-за спины доносились победные кличи.

Кто-то схватила его за шевелюру, грубо сдернув резинку с клоком волос. Матвеюшка резко затормозил, и бежавший позади мальчишка врезался в него, повалившись на землю. Остальные приближались.

Матвеюшка бросился наутек. Преодолев заброшенный участок, где ранее приходилось прятаться и где прятаться еще раз — дурной номер, — мальчик выбрался на широкую щебневую дорогу, ведущую к главной, к трассе. Перехватило дыхание: так далеко он еще не заходил.

Цепляющийся за окружение взгляд приметил будку, почти наверняка сторожевую. Матвеюшка задержал на ней внимание. За пределы деревни нельзя: он ничего о них не знает; ровно так же, как взрослые не знают, что он вообще добежал до окраин.

Между тем преследователи не унимались. В поле зрения Матвеюшки показалось несколько бодро двигающихся фигур, и тогда он юркнул в высокую траву.

Под далекие крики охотников он забарабанил по двери, достигнувши будки, и та почти тут же отворилась, и голос прорезался пелену затишья с периодически сминающими ее голосами.

— Ныряй бегом. — Не поднимая глаз на сторожа, Матвеюшка рысью влетел в будку и забрался в любезно открытый пустой ящик. Звуки застыли воском в ушах, но внешнего шума больше не было.

— Пшли вон! — заорал кто-то громко. Страшно. И все затихло опять.

Спустя минуту дверца ящика распахнулась. Матвеюшка сощурился от яркого света.

— Вылезай, не сунутся, сосунки, — сказал некто, чья громадная тень нависла над ним.

— Спасибо, — пробубнил Матвеюшка, выбираясь из «лаза». — Спасибо, дяде-…

Он уставился на массивную тетку в косынке.

— Вылупился… — проговорила она. — Бабу Ягу, что ли, увидал?

— Нет, — глухо ответил Матвеюшка. Опомнился и повторил: — Спасибо.

— Не боись, — усмехнулась тетка. — Я не делаю кашу из маленьких мальчиков.

— А из топоров?

Смешок и пристальный взгляд. Но радушный. Безопасный.

— Где ты живешь, мальчик?

— В девятом доме от колодца, — ответил тот, будто бы не задумываясь о наказе старших касаемо того, какой это безрассудный поступок — сообщать незнакомке, где ты живешь. Однако тетка спасла его, а значит, пожалуй, кому следует доверять из взрослых, так это ей. Да и сердце подсказывало: своя она, не тронет.

Он внимательно изучал ее. Широкая и крупная женщина с большим лицом, черты которого маленькие-маленькие; зато щеки пухлые, румяные, что хлеб из печки. У губ паутинка морщин, растекающихся на тонкие развилочки — она улыбалась. Руки мясистые, сильные. Обычная деревенская баба.

— Вы сторож? — спросил Матвеюшка.

— Да какой там… Но смотрю, да, приглядываю.

— А сколько вам лет?

— И это вопрос, который ты первым будешь задавать девушкам? — хохотнула тетенька, но потом серьезно пророкотала: — Сорок пять. Чай-то. Чаек будешь, спрашиваю?

— Угу, — напрочь забыв о приличиях и скромности, сказал Матвеюшка.

Тетка указала на накрененную табуретку, стоявшую у громадного узкого комода, на котором уместился маленький телевизор.

— Чаво, собственно, эти спиногрызы от тебя хотели?

— Словить. Игра такая, — спокойно изрек мальчик.

— Нравится она тебе, игра-то?

Он помотал головой.

Она кивнула, разливая по замызганным чашкам чай, крепкий, черный.

— Дай ты кому-нибудь под дых — и все на том!