Настоящая Ведьма

Глава 1. Поликлиника

— Люд, посмотри, — опять она, — процедила медсестра, брезгливо приподняв бровь и толкнув коллегу локтем. Её тон был нарочито брезгливым, и немного скучающим, будто она заметила не человека, а назойливое насекомое.

— Ой, у меня от неё мурашки, — подхватила вторая, картинно передернув плечами. — До чего противная бабка! Вот…с кем приходится работать… — лицо второй медсестры исказилось в отвращении.

Девушки громко хихикнули, самодовольно скривили лица, наслаждаясь своей остротой. Они ещё не догадывались, что это выражение — смесь презрения, насмешки и отвращения — теперь намертво застынет на их лицах, как маска, которую невозможно снять. И весь день пациенты будут шарахаться от их застывших, перекошенных улыбок.

Утро в поликлинике сегодня началось с прихода старухи Агáтьи.

«Почему такой акцент на её приход?» — спросите вы.

Всё просто: для медперсонала день, когда приходила эта пожилая женщина, считался проклятым.

Сами посудите: в системе электронной очереди все записи смещались на 13:13; механические часы шли в обратную сторону, а электронные останавливались на цифре 6:66 — которой не существует в привычном отсчёте времени. Молоко в кофемашине скисало; вода в кулере становилась гадкая, с привкусом тины, словно набрана она была прямиком из болота. Откуда‑то могли выползти тараканы, а где‑то — запищать мыши. И ещё много странных, необъяснимых пакостей и неприятностей, которые одна за другой, неумолимо выбивали день из привычной колеи.

Так и сегодня, стоило только ей переступить порог как перегорела лампа в коридоре — с громким хлопком и дымом.

Санитарка Лена, женщина суеверная, перекрестилась и прошептала: «Упаси Господи», затем поспешно схватила ведро, расплескала воду и, вихляя под тяжестью ноши, быстро скрылась в коридоре поликлиники.

Агáтья с недовольным лицом оглядела очередь. И очередь, словно по команде, оглядела её в ответ.

Воздух мгновенно изменился. Вместо привычного запаха поликлиники — антисептиков, старых картонок и едва уловимого аромата кофе из кофемашины — в ноздри ударил смрад.

Запах мочи, густой и аммиачный, будто рядом опрокинули ночное деревенское ведро, или горшок, который стоял как минимум неделю.

Второй нотой выступил запах мерзкий, нечеловеческий. Он напоминал то ли разлагающуюся шерсть, то ли сырую дворовую собаку после дождя, пропитанную чем‑то кислотным. От него першило в горле, а в желудке появлялась тяжесть, которая нетерпеливо просилась наружу.

Кто‑то в очереди застонал и зажал нос рукой. Кто‑то спрятал нижнюю часть лица в ворот.

Бабка выглядела так, будто пришла не из соседнего дома, а из забытой могилы. Высокая, сморщенная, с кожей, похожей на высохшую кору старого дерева. Длинный крючковатый нос, еле заметно дёргался, будто принюхивался.

На одном глазу бельмо — мутное, с прожилками, словно покрытое паутиной. Второй глаз — тёмно‑карий, почти чёрный, глубокий, как бездонная яма. Этот контраст не просто бросался в глаза — он сковывал ужасом, заставляя отводить взгляд.

Седые волосы свисали длинными прядями — до самой груди, местами, слипшимися в сосульки, будто покрытые чем‑то липким и застарелым. На голове — тёмный платок со стёршимися от старости узорами: еле заметными очертаниями цветов, будто они выцвели на забытом памятнике, чьей-то старинной могилы. Он был завязан двойным узлом на затылке.

Сверху — длинная чёрная куртка, под которой угадывалось несколько слоёв старой одежды, шуршащей при каждом движении.

Бабка Áга хромала, при этом изгибаясь всем телом и каждый шаг сопровождался странным звуком — будто под подошвой хрустели сухие ветки.

— Пропустите бабушку! — Раздался голос из глубины очереди. Говорил мужчина средних лет, бледный, с расширенными зрачками. Он произнёс это со всей силой отчаяния, вкладывая в слова свою муку от мерзкого запаха. Казалось, он не говорит — а кричит, пытаясь донести эту боль до народа.

Никто не стал спорить. Все согласились. Люди отступали, прижимались к стенам, опускали лица. В воздухе повисло ощущение, что если посмотреть старухе в глаза, можно увидеть, что‑то, чего видеть не положено.

А запах становился всё сильнее. И теперь уже казалось, что он исходит не от самой бабки, а от стен, от пола, от самих людей…

До прихода старухи от всех пахло по‑разному: духи, дезодорант, пот… После — от всех одинаково.

Имя Агáтья резко контрастировало с внутренним миром старухи. В переводе оно означало «добрая», «хорошая» — а характер Áги был скверный, нелюдимый и даже злобный с острым ядовитым краем.

«Сумасшедшая бабка» — так говорили все.

Но никто не знал, что за всеми странностями, которые сопровождали старуху, стоял её бесёнок Áшка. Он своевольничал и наказывал «непочтительных» людишек — ведь такова была его природа. А Агáтью он считал «НАСТОЯЩЕЙ ВЕДЬМОЙ». Вот только бесёнка никто, кроме бабки, не видел. Поэтому все по‑прежнему считали старуху просто больной на голову. И вздыхая, смотрели на часы: «Сколько ещё время осталось до конца этого проклятого дня?!»

Áшка сидел у бабки на плече, заложив козлиную ногу на ногу, будто какой‑то франт. Но в этом было что‑то неправильное — поза слишком человеческая для существа с его обликом.