Настоящий мужчина для разведёнки с прицепом

Глава 5. У мамы полный бак… усталости.

Утренняя эйфория от «победы» и болезненное унижение после инцидента с Артемом быстро улетучились. К вечеру осталась лишь знакомая усталость, свинцом давившая на плечи и виски. Но дома меня ждал надежный «щит», и нужно было туда добраться.

Моя машинка-хэтчбек вздохнула и потащилась в сторону детского садика. В голове вертелись обрывки фраз: «дойная корова»… «очень понимаю того, кто сбежал»… и вдруг, совершенно не к месту, – «уважаю».

Я тряхнула головой, пытаясь сбросить наваждение. Нужно переключаться. Сейчас я не сотрудник «Уюта». Я – мама, идущая на встречу со своей маленькой бунтаркой.

За дверью группы царил привычный хаос.

Воспитательница Марина Ивановна, женщина с лицом вечного подвигá, пыталась натянуть куртку на вертлявого Ваню. А в центре комнаты, на стульчике, восседала моя дочь. Катя в одной сандалии на правой ноге и валеночке на левой, с плюшевым зверьком Лабубу в обнимку, вела с Мариной Ивановной важные переговоры.

– Я не пойду, – заявила она, гладя игрушку по голове. – Лабубу сказала, что она устала. Ей нужен сок. Пепельсиновый. И тогда она, мозможно, согласится надеть втолую валенку.

– Катюша, мама уже пришла, – взмолилась воспитательница, бросая на меня спасительный взгляд.

– Мама тоже устала, – парировала Катя, кивая мне с серьезностью сорокалетней переговорщицы. – У нее тоже, навелное, сока нет.

– О, у мамы полный бак… усталости, – фыркнула я, подходя и опускаясь на корточки. – Привет, командир. Какие условия у Лабубу для окончания боевых действий?

Катя прищурилась, оценивая мою боеготовность.

– Пепельсиновый сок. Тли колобки. И… печенье. То, котолое с мишкой.

– То, котолое с мишкой закончилось утром, когда ты им завтракала, – напомнила я. – Но у нас есть то, которое круглое с дырочкой. И молоко. И дома ждет бабушка с Сережей.

Мысли о бабушке и младшем брате произвели на Лабубу, судя по всему, впечатление. Катя наконец позволила надеть на себя второй валенок и зимнюю куртку, но только при условии, что звереныш поедет домой не в сумке, а у меня на голове.

– Ей так виднее, – закончила дочь и позволила надеть на нее шапку.

Дорога домой, как всегда, включала в себя экстренный заезд в магазин. Список обычно был коротким: хлеб, молоко, фрукты, что-то на ужин. Катя, восседающая в тележке верхом вместе с Лабубу, тут же взяла на себя роль консультанта.

– Мама, смотли, какие сосиски! – тыкала она пальцем в витрину. – Лабубу говорит, они волсебные. От них зубы растут.

– У Лабубу зубов полный рот, ему хватит, – отбивалась я, хватая с полки творог.

– А это? – она уже показывала на полку со сладостями. – Это чтобы не глустить. Ты же сегодня глустная. Я вижу.

Я остановилась и посмотрела на нее. На ее большие, внимательные глаза, в которые, казалось, можно было увидеть все. И вдруг комок подкатил к горлу. От этой простой детской прямоты.

– Я не грустная, солнце мое. Я просто… думающая. Но с тобой и Лабубу думается веселее, – улыбнулась я, щекоча ее. Она захихикала в голос, и на секунду тяжесть в плечах действительно стала легче.

Когда мы, нагруженные пакетами, наконец ввалились в нашу маленькую прихожую, меня встретил знакомый, уютный хаос. Пахло детским кремом, супом и… свежими пряниками.

– Мама! Мы дома! – крикнула я, сбрасывая обувь.

Из кухни высунулась улыбающаяся мама. На ее фартуке красовалось пятно, очень похожее на морковное пюре, а в руках она держала ложку.

– Наконец-то! – выдохнула она с облегчением. – А то у меня тут один товарищ объявил забастовку. Отказывается есть кашу, требует исключительно ложку побольше и песни погромче.

За ее спиной, в своем стульчике, восседал Сереженька. Щеки размазаны кашей, в кулачке зажата погремушка, а глаза – мои собственные, серые и настороженные – смотрели на меня с немым укором. Увидев меня, он хлопнул ладошкой по столику, и каша брызнула во все стороны.

– Ма-ма-ма-ам! – произнес он четко и требовательно.

Это было привычное слово, которое он произносил, когда видел меня. Вся усталость, весь сегодняшний позор и гнев – все разом улетучилось. Я бросила пакеты, подбежала и прижала его, липкого и пахнущего молоком, к себе.

– Он целый день тренировался, – улыбнулась мама, вытирая руки. – Тебя ждал.

В эту секунду что-то щелкнуло. Не в голове. В сердце. Резко и болезненно. Это была не просто радость. Это было осознание хрупкой, нерушимой связи. Той самой, которую кто-то непонимающий может назвать «прицепом». Той, за которую можно и нужно сражаться.

Я держала Сережу, слышала, как Катя в гостиной уже разговаривает с телевизором от имени Лабубу, чувствовала мамино спокойное присутствие на кухне. И в этой моей крошечной, шумной, идеальной вселенной вдруг снова возникло чужое, резкое воспоминание. Не хамский голос Артема. А тихий, уверенный голос, сказавший Семенову: «Исчезните. И чтобы я больше никогда не видел ничего подобного.»

Я замерла, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Почему оно заколотилось именно сейчас? Почему этот образ – темный пиджак, прямая спина, жесткий взгляд – ворвался сюда, в мое самое безопасное место?

Мама, словно почувствовав перемену, обернулась.

– Оля? Что-то случилось?

Я покачала головой, целуя Сережу в макушку.

– Нет, мам. Все в порядке. Просто… – я искала слова, глядя в окно, за которым сгущались вечерние сумерки. – Просто сегодня был странный день. Один человек… очень странно меня защитил.

И тут зазвонил телефон. Не тот, детский, со Смешариками. А мой личный. Незнакомый номер.

Я передала Сережу маме, с предчувствием взяв трубку.

– Алло?

– Ольга? Это Петр, заместитель Ярослава Викторовича, – прозвучал в трубке официальный, слегка взволнованный голос. – Мы с вами встречались сегодня… Извините за звонок после работы, но возникла срочная ситуация. Не могли бы вы… вернуться в магазин? Сейчас. Ярослав Викторович просил передать, что это… очень важно. И что вам лучше взять с собой сменную одежду.