Настоящий мужчина для разведёнки с прицепом

Глава 30. Мы едем в новый дом! Ула!

Переезд, даже временный, даже с минимумом вещей, оказался чем-то средним между цунами, цирком шапито и краш-тестом на прочность нервной системы. Началось всё относительно мирно.

Ярослав прислал за нами свой внушительный внедорожник и грузчика Витю. Витя, ухмыляясь как счастливый сообщник, закидывал в багажник сумки, коробки с игрушками и священный пакет с мамиными кастрюлями, которые она «ни за какие коврижки тут не оставит, они еще бабушке моей служили!».

— Мы едем в новый дом! Ула! – торжественно провозгласила Катя, держа в одной руке Лабубу, а в другой – коробку с фломастерами, как скипетр и державу.

Первые пятнадцать минут в лофте царила благоговейная, почти музейная тишина. Дети замерли на пороге, впечатлённые масштабами, как туристы в соборе Святого Петра.

Мама осторожно ступила на тёплый ламинат, и её лицо выразило целую гамму чувств: от «Батюшки-светы!» до «И чем это мыть-то будем?».

Ярослав встретил нас у лифта. Он старался изо всех сил выглядеть спокойным, радушным хозяином, но по его напряжённой, чуть оскаленной улыбке и тому, как он сжал одну руку в кулак, а второй методично мял фалангу указательного пальца, я поняла – внутренне он уже бежит стометровку с препятствиями.

— Ну, проходите, располагайтесь, — сказал он, широко разводя руками в гостеприимном жесте. — Это теперь и ваш дом тоже. Полная свобода действий.

Эти слова прозвучали как стартовый выстрел.

Тишину нарушил Сережа.

Увидев огромный, пёстрый, мягче облака ковёр, он издал победный клич исследователя, открывшего новый континент, и рванул к нему с такой скоростью, что, кажется, оставил за собой полосу трения. Через секунду он уже с упоением катался по ворсу, смеясь и оставляя на нём художественные разводы из слюней и печенья, которое успел стащить по пути.

— Сере-е-жа! Ковёр же новый, дорогой! – взвизгнула я, но мой голос потонул в его восторженном угуканье. Было поздно. Первая жертва пала.

Катя, осмелев, как пират, высадившийся на берег, бросилась к мольберту. Через две минуты она с сосредоточенным видом Микеланджело уже разрисовывала не только прикреплённый лист, но и сам деревянный поддон. Потом её взгляд упал на вигвам.

— Это моя клепость! — заявила она, не оставляя пространства для дискуссий, и, не утруждая себя снятием обуви, совершила восхождение внутрь, прихватив ящик с карандашами. Оттуда немедленно послышался звук, от которого у меня похолодела спина – наждачная бумага по шелку. Она явно создавала настенную роспись в стиле «пещерный модерн».

Ярослав стоял, как генерал, наблюдающий, как противник прорывает все линии обороны. Его лицо было маской стоицизма, но в глазах мелькала чистая, животная паника. Казалось, он мысленно пересчитывал стоимость каждого нового «арт-объекта», появляющегося в реальном времени.

— Олечка, золотце, а соль-то куда пристраивать будем? – оглушительно прозвучал голос мамы с кухни. Она, как сапёр на минном поле, уже открывала все шкафы. – И половник… Куда этот половник? А, ящик. Ой, мать честная, да он же в пол-аршина глубиной! Тут надо всё на передний план перекладывать, а то сгорбишься, как старая клюшка!

Началась Великая Перестановка Посуды. Звон крышек, грохот кастрюль и мамино ворчание слились в симфонию домашнего захвата.

И тут случилось то, что позже войдёт в семейную хронику как «Инцидент с фикусом». Сережа, накатавшись, пополз на новые подвиги. Его, как майора Пронина, привлекли большие, сочные листья фикуса в изящной плетёной кадке. Он дотянулся, ухватил мясистый лист, с радостным «У-тя!» оторвал его и зажал в кулачке. А потом, видимо решив, что один лист это скучно, потянул за ветку ещё раз.

Последующее произошло в замедленной съёмке. Кадка закачалась, будто нехотя, потом с ленивым грохотом опрокинулась, рассыпав по идеально чистому ламинату около пяти килограммов земли, мелких камушков и бедный, сломанный фикус.

— Ма-а-ам! Ой-ё-ёй! – завопила Катя из вигвама.

Я бросилась, как на амбразуру, но было поздно. Из горла Ярослава вырвался звук, средний между стоном, смешком и предсмертным хрипом. Казалось, он не фикус, а свою бизнес-империю увидел поверженной.

— Он… он жив, – констатировала я, подхватывая виновника, с которого сыпалась земля, как с бульдозера. – Они как термиты. Только милее и громче.

— Я… вижу, – проскрипел Ярослав, глядя на руины своего фитодизайна. Цвет лица у него стал интересного, землисто-серого оттенка.

Хаос, словно почувствовав слабину, нарастал лавинообразно.

Катя, вынырнув из вигвама, обнаружила коробку с новыми игрушками и с криком «Сюрприз!» высыпала её содержимое горой на светлый диван. Пуфы-груши, будто живые, покатились по полу, немедленно став мячами. В воздухе запахло печеньем (мама открыла пачку «чтобы нервы успокоить»), и на огромном столе из массива тут же появилось липкое пятно от пролитого компота, идеально круглое, как мишень.

Я металась между фронтами, как белка в колесе: вытирала, подбирала, уговаривала. Это напоминало попытку вычерпать океан чайной ложкой.

Ярослав первые полчаса просто стоял, прислонившись к стене, будто в отключке. Он наблюдал, как его выверенный, тёплый, «живой» дизайн поглощает чёрная дыра детской энергии.

Потом он медленно, как зомби в хорошем костюме, поплёлся к своему «романтическому уголку для двоих». Сел в кресло, взял со столика чудом уцелевший тюльпан и стал крутить его в пальцах, уставившись в пространство с видом философа, размышляющего о бренности бытия.

Я подошла, чувствуя себя виноватой, как подручный стихийного бедствия.

— Ярик, извини… Они всегда такие. Сначала всегда страшно, потом привыкаешь. Как к жизни в джунглях, только с LEGO на полу.

Он посмотрел на меня. Злости не было, только шок. Как у человека, который читал про ураганы, но никогда не был в эпицентре.

— Они… они загрязняют окружающую среду, – сказал он, как будто сделал важное открытие. – И делают это очень активно, с разрушением и беспорядком.