Настоящий мужчина для разведёнки с прицепом

Глава 31. Такова моя природа.

После ужина, который мама, несмотря на хаос, умудрилась сотворить из того, что нашла в холодильнике (оказалось, Ярослав успел закупить и продукты), в лофте наступила странная, умиротворённая тишина.

Мама, уставшая, но счастливая, пошла в свою комнату наверху. Сережа, сытый и уставший от игр, уснул у меня на руках, пока я его укачивала, сидя на новом диване.

Я уложила его в приготовленную временную кроватку и вышла в гостиную. И замерла от удивительной картины.

В детской зоне, под мягким светом торшера, на том самом пёстром ковре сидел Ярослав. Рядом с ним, укутанная в один из новых пледов, лежала Катя, прижимая к себе Лабубу. А Ярослав… Ярослав, мой суровый босс, читал ей сказку. Не по планшету, не с телефона. Он держал в руках старую, потрёпанную книгу с золотым тиснением – видимо, тоже найденную в закромах этажерки.

Его голос, обычно такой чёткий и повелительный, сейчас звучал тихо, низко, слегка нараспев. Он читал про Ивана-царевича, и в его интонациях не было ни капли иронии или снисхождения. Была полная, почти детская серьёзность. Катя смотрела на него широко раскрытыми глазами, и в её взгляде читалось уже не просто принятие, а настоящее восхищение.

— …и сказала ему лягушка человечьим голосом, – читал Ярослав.

— А она умела говорить? – прошептала Катя.

— В сказках это умеют все, – ответил он с той же серьёзностью. – Главное это уметь услышать.

Я прислонилась к косяку двери и просто смотрела, чувствуя, как в груди тает что-то ледяное и напряжённое. Он поймал мой взгляд через комнату и на секунду прервался, чуть заметно улыбнувшись уголком губ. Потом вернулся к книге.

Родной отец Кати никогда ей не читал сказок и практически не участвовал в жизни своих детей. У него просто не было на это времени.

Через десять минут Катя заснула, посапывая носом в плед. Ярослав осторожно, с какой-то невероятной для его крупных рук аккуратностью, поднял её на руки и отнёс на диван, где уже был приготовлен её временный ночлег. Он поправил одеяло, положил рядом Лабубу и выключил торшер.

Детские комнаты на антресолях еще были не готовы, но Ярослав сказал, что на этой неделе все будет закончено.

Мы остались вдвоём в полумраке огромной комнаты, освещённой только гирляндой тёплого света над кухней и городскими огнями за окном.

— Может чаю? – тихо предложил он. – И… я втайне от твоей мамы припас нам десерт.

Мы устроились в том самом «уголке для двоих».

На низком столике стояли две фарфоровые чашки, заварник и маленькая тарелочка с изящными эклерами и макарунами. За окном плыл ночной город, а здесь, в нашей нише, царил свой маленький, уютный мир.

Первые глотки чая прошли в молчании. Но это было приятное, усталое молчание союзников, завершивших трудный день.

— Спасибо, – наконец сказала я. – За сказку. Ты был великолепен.

— В последний раз я читал вслух, наверное, лет двадцать назад, — сказал он, ставя чашку. — Ещё когда Лика была маленькая. Боялся, что усну раньше неё.

— Не заснул?

Он покачал головой, глядя на свои руки. Потом поднял глаза.

— Ипотека, – сказал он негромко, как бы возвращаясь к нерешённым делам. – Мы оформили перевод долга. Платежи теперь будут идти с моего счёта. Ты можешь даже не вспоминать об этом. Это больше не твоя головная боль.

От этих слов внутри всё ёкнуло – от облегчения и от чего-то другого, почти стыдливого.

— Ярослав, я не могу просто так… Это огромные деньги.

— Это исполнение пунктов контракта, Оля, – мягко, но твёрдо остановил он меня. – Ты обеспечиваешь мне «тихую гавань» и публичный статус. Я обеспечиваю финансовую стабильность. Всё честно. Давай не будем сейчас об этом. Давай поговорим о будущем. О настоящем. Например, о том, что завтра я закажу сюда нормальные детские кровати. И, возможно, вторую мойку на кухню, если мама будет продолжать вести осаду моих шкафов.

Я рассмеялась, и напряжение немного спало.

— А что насчёт… нашей квартиры? Той, старой? – спросила я. – Она же теперь пустует.

— Я подумал об этом, – сказал он, отламывая кусочек эклера. – Её можно сдавать. Арендная плата будет идти на отдельный счёт. На будущее твоих детей. На их образование. Или на твой собственный проект, если захочешь, когда они подрастут. Это будет твой фонд, Оля. Неприкосновенный запас. Чтобы ты всегда знала, что у тебя есть свой тыл. Даже если…

Он не договорил, но я поняла. Даже если наша «сделка» когда-нибудь закончится.

— Ты всё продумал, – прошептала я.

— Такова моя природа. Но, кажется, с твоим появлением мои планы приобретают… творческий беспорядок, – он улыбнулся, глядя на приклеенный скотчем лист фикуса, который виднелся в темноте.

Мы ещё немного поговорили. О работе, о том, как Катя завтра будет хвастаться в садике новым домом. О том, как Сережа, наверное, скоро начнёт не просто ходить, а носиться как угорелый и тогда хаос станет трёхмерным. Разговор был лёгким, тёплым, без острых углов и прошлых ран.

Когда чай был допит, а пирожные съедены, наступила тишина. Насыщенная, спокойная. Он смотрел на меня, и в его глазах, отражающих огни города, было что-то такое тёплое и сосредоточенное, что у меня перехватило дыхание.

Он медленно протянул руку, провёл большим пальцем по моей щеке, смахнув несуществующую крошку.

— Ты устала, — произнёс он тихо, почти шёпотом, который растворился в вечерней тишине лофта.

— Очень, – честно призналась я, чувствуя, как тяжесть дня оседает на плечах.

— И я.

Он медленно, будто давая мне время отстраниться, наклонился ко мне. Сначала я почувствовала лишь его дыхание – тёплое, ровное, пахнущее чаем и сладкой ванилью от пирожного. Потом его губы коснулись моих – нежно, почти невесомо, как первое прикосновение.

Его губы были мягкими и тёплыми. Он не спешил, позволяя ощущениям растянуться во времени. Одной рукой он осторожно коснулся моей щеки, проводя большим пальцем по скуле, и этот жест был полон такой безмолвной нежности, что у меня внутри всё сжалось, а потом расправилось, как бутон под солнцем. Поцелуй углублялся, но оставался неторопливым, исследующим. В нём была тихая благодарность — за то, что мы пережили этот день, за спящих детей за спиной, за этот уголок покоя среди руин фикуса и разбросанных игрушек. Его другая рука легла мне на спину, не притягивая, а просто поддерживая, и от этого жеста стало так безопасно, так по-домашнему.