Настоящий мужчина для разведёнки с прицепом

Глава 40. Он сказал, что я слишком дорогое удовольствие.

Ярослав Громов

В моем кабинете пахло свежесваренным кофе и пирожками от Валентины Андреевны. Я просматривал квартальный отчёт, но мысли были далеко – в том моменте у садика, когда я сказал Алексею, что Оля моя жена.

Слова сами вырвались наружу, словно это был очевидный факт, который даже не нужно было обдумывать. И удивительно, но после этого на душе стало спокойно. Это было похоже на то, как после долгой и шумной битвы наконец наступает тишина.

Внезапный стук в дверь был слишком резким для секретарши. Прежде чем я успел ответить, дверь открылась.

В кабинете стояла Алиса.

Она выглядела... иначе. Не та ухоженная, ядовитая оса, что прилетала сюда устраивать сцены. Её лицо было бледным, без макияжа, волосы просто собраны в хвост. На ней был простой тёмный костюм, без намёка на роскошь. Но самое главное – в её глазах не было прежней театральной истерики. Была глубокая и всепоглощающая усталость.

— Можно? – спросила она тихо, и в её голосе тоже не было прежних истеричных нот.

Я кивнул, не вставая. Она вошла, закрыла за собой дверь и села в кресло для посетителей. Не та поза королевы, что занимает трон. Просто села, как уставший человек.

Тишина тянулась долго. Она смотрела куда-то мимо меня, на панорамное окно.

— Богдан выгнал меня, – наконец сказала она, и голос её был ровным, без интонаций. – После того как твои люди приехали к нему в дом... После разговора с твоим юристом. Он сказал, что я слишком дорогое удовольствие. Из-за меня лишком много проблем.

Я молчал и просто не находил слов.

— Беременности нет, – продолжила она, и на её губах дрогнула что-то вроде горькой усмешки. – И не было. Это был... тест, который показывал две полоски о наступлении овуляции. Я купила его в аптеке. Глупо, да? Думала, это вернёт тебя. Что ты испугаешься скандала, ответственности... Вернёшься.

Она посмотрела на меня прямо.

— Но ты не вернулся. Даже не дрогнул. И сейчас... – её взгляд медленно скользнул по кабинету, будто ища что-то, – ...ты выглядишь по-другому. Спокойным. Как будто... наконец нашёл то, что искал.

В её словах не было злости. Лишь отстранённое, почти клиническое наблюдение, как у врача, который фиксирует факт.

— Да, – просто сказал я. Первое слово за весь этот разговор. – Нашел.

Она кивнула, как будто этот ответ всё объяснял.

— Лика живёт у подруги. Говорит, что ей там лучше. Что я... что я не в себе и меня надо изолировать от общества. – Алиса замолчала и улыбнулась глядя на свои руки. Потом подняла на меня взгляд. – Я пришла не просить что-то. Просто... хотела увидеть. Убедиться, что это не сон. Что ты действительно стал другим.

Она встала. Её движения были медленными, какими-то обломанными.

— Ну что ж, – сказала она у двери, обернувшись. На её лице снова появилось выражение – не злорадство, а что-то вроде жалости. К кому – ко мне или к Оле, я не понял. – Поздравляю, Ярик. Ты нашел себе новую игрушку для самоутверждения. Семейную идиллию. Роль спасителя и благодетеля. Должно быть, очень приятно – чувствовать себя таким сильным рядом с кем-то... таким сломанным. Бедная женщина. Надеюсь, она понимает, во что ввязалась.

Она вышла, тихо закрыв дверь. Кабинет снова наполнился тишиной.

А я сжал кулаки от злости. Рыкнул и шумно поднялся.

«Новую игрушку для самоутверждения».

«Роль спасителя».

«Бедная женщина».

Подошел к окну, закрыл глаза. И начал анализировать. Холодно, беспристрастно, как привык.

Да, я помог Оле. Решил её проблемы и дал защиту. Но почему? Сначала мной двигал чистый расчёт: мне нужен был формальный статус против Алисы, а ей — финансовая стабильность. Мы заключили взаимовыгодный контракт.

Но потом...

Потом я отменил все дела, чтобы провести с ней день у реки. Потом я по-настоящему разозлился, когда Алексей её доставал. Потом я сказал «она моя жена» – и это прозвучало не как юридический термин, а как нечто само собой разумеющееся. Словно солнце встаёт на востоке.

«Бедная женщина».

Алиса ошиблась. Оля не была сломленной. Она была... сильной иначе. Не той силой, что ломает стены, а той, что выдерживает натиск, не сдаваясь. Как гибкое дерево под ураганом. Она боролась в одиночку там, где я, вероятно, сдался бы. В её упрямстве была какая-то чистая, нелогичная стойкость.

И что я чувствовал к ней?

Сначала – уважение. После истории со Смешариками. Затем... привязанность. К её детям и их шумному, теплому хаосу, который заполнил мой стерильный лофт. Потом пришла ответственность. Но не по контракту. А глубокая, внутренняя. Желание, чтобы она улыбалась, чтобы Катя не плакала, а Сережа смеялся.

А сегодня, когда я обнял её у садика и почувствовал, как она прижимается ко мне, доверяя мне всю себя... что это было?

Не самоутверждение. Нет. Самоутверждение – это когда ты доказываешь что-то себе или другим. А в тот момент я не думал ни о чём, кроме одного: «Она здесь. Она в безопасности. И это правильно».

Я открыл глаза и посмотрел на фотографию, которую Катя нарисовала и поставила мне на стол. Кривые и невероятно смешные человечки: большой синий «дядя Яра», розовый – «мама», жёлтый – «Катя» и зелёный каракуль «Силожа». Надпись сверху: «НАША БЕЗУМНАЯ СЕМЕЙКА».

Это не было игрой.

И не ролью.

Роли играют. А эту реальность создают. День за днём. Радостью утром, сказкой перед сном, заботой у детского сада, спокойными вечерами у огня, даже ссорами и примирениями.

Алиса называла это «игрушкой». Для неё отношения всегда были средством: получить статус, деньги, внимание. Она не осознавала, что можно не только брать, но и дарить. Не владеть, а принадлежать.

Я открыл глаза и посмотрел в окно. Город жил своей жизнью. Где-то там, в этом городе, в моём доме, ждали меня. Не потому что должны были ждать по контракту. А просто потому что... ждали.

Внезапно я понял, что мне не нужно больше анализировать. Чувства не раскладываются по полочкам, как отчёты. Они либо есть, либо их нет.