Настоящий мужчина для разведёнки с прицепом

Глава 41. Один на один со своими демонами.

Ярослав Громов

Был обычный четверг. Я выезжал с парковки торгового центра после встречи с поставщиком и, почти машинально, свернул на улицу, где находился детский сад Кати. Не для чего-то конкретного. Просто… проехать мимо. Убедиться, что их мир, который я теперь считал своим, по-прежнему цел.

И увидел.

Ольга стояла на тротуаре у выхода из сада. В своей синей куртке, с сумкой через плечо. Рядом с ней ее бывший. Но не тот взбешённый, агрессивный Алексей последних недель. Он стоял, опустив плечи, руки в карманах. Говорил что-то, не жестикулируя, не повышая голоса. И она… слушала. Не отворачивалась, не уходила. Стояла и слушала, глядя куда-то мимо него, но всё же слушала.

Мир вокруг меня сузился до этой картинки за лобовым стеклом. Звук двигателя, шум улицы – всё отступило, оставив только ледяную тишину в ушах и тяжёлый, глухой удар где-то под рёбрами.

Я припарковался в полутора кварталах, не в силах оторвать взгляд. Он что-то сказал, и она, наконец, посмотрела на него. Кивнула. Не улыбнулась, но кивнула. Потом он протянул руку и она пожала ее. Алексей медленно пошёл прочь, понурив голову. Она проводила его взглядом, потом вздохнула, поправила сумку и направилась к своей машине.

Я сидел за рулём и не мог пошевелиться. Рациональная часть мозга пыталась судорожно искать объяснения: «Он просто зашёл, случайно встретил… Может, что-то про Катю…»

Но более древняя, животная часть знала правду. Он пришёл прощаться. Или… не прощаться. А говорить. Говорить по-человечески. Без угроз, без злости. Как отец её детей. Как человек, с которым у неё была общая история, пусть и страшная. И она его выслушала.

Всё, что я построил за эти месяцы – стены доверия, мосты понимания, фундамент нашей странной, но настоящей семьи – вдруг затрещало по швам. Не из-за его агрессии. Из-за его… человечности. С которым я не могу соревноваться. Потому что я не биологический отец. Я – «контракт». «Щит». «Спаситель», как сказала Алиса. Роль. А он – часть её прошлого, плоть от плоти её детей. А вдруг он действительно изменился…

Мысль была настолько жгучей, что я стиснул руль до хруста в костяшках.

Оля приехала домой на полчаса позже меня. Когда она вошла в прихожую, я сидел в гостиной, в темноте, без телевизора, без музыки. Просто сидел и смотрел на языки пламени в камине, которые я разжёг, будто пытаясь согреть ледяной ком внутри.

— Ярик, ты дома? – её голос прозвучал осторожно, она включила свет в прихожей. – Что-то случилось?

Я не обернулся.

— Садись, Оля. Нам нужно поговорить.

Она вошла в гостиную, сняла куртку. На её лице читалась лёгкая тревога, но не паника. Она не знала, что я видел.

— Я видела сегодня Алексея, – сказала она, как будто уже знала, о чём пойдёт разговор. – Он ждал меня у детского сада.

— Я знаю, – сказал я тихо. – Я видел.

Она замолчала, удивлённая.

— Он… он просил прощения, Ярик. По-настоящему. Говорил, что был сволочью. Что видел, как ты… как мы… что я счастлива. И что больше не будет мешать. Он просто хотел это сказать. Глядя мне в глаза.

Её слова должны были принести облегчение. Закрыть гештальт, как говорят психологи. Но они только усилили боль. Потому что в них не было ни злости к нему, ни страха. Только принятие. Спокойное завершение истории. И это было правильно для неё. А что правильно для меня?

— Это важно для тебя? – спросил я, наконец подняв на неё взгляд. – Его прощение?

Она задумалась, села на край дивана напротив.

— Да. Важно. Чтобы закрыть эту дверь. Чтобы у детей в будущем не было в душе чёрной дыры под названием «папа-предатель». Чтобы… чтобы идти дальше. С чистой совестью.

«Идти дальше».

С кем? Со мной? Или… теперь, когда он «исправился», у неё снова появился выбор? Настоящий отец её детей, раскаявшийся, против… меня. Контракта в дорогой обёртке.

Я встал, подошёл к камину, опёрся локтем о каминную полку. Смотреть на неё сейчас было невыносимо.

— Я понимаю, – сказал я, и голос мой прозвучал чужим, ровным, деловым. Тоном, которым я когда-то делал ей предложение о фиктивном браке. – Я всегда говорил, что наш контракт – это взаимовыгодное партнёрство. И что он может быть расторгнут, когда цели будут достигнуты.

За моей спиной воцарилась мёртвая тишина.

— Что… что ты хочешь сказать? – её голос стал тонким, как лезвие.

— Я хочу сказать, что теперь, когда угрозы устранены, ипотека погашена, а Алексей… – я с трудом выговорил имя, – …осознал свои ошибки, у тебя появилась реальная свобода выбора. Ты больше не загнана в угол. Ты можешь выбирать. То, что будет лучше для тебя и для детей.

Я медленно обернулся.

Она сидела, побелевшая, с огромными глазами, полными неподдельного шока и растущей боли.

— Ты… ты выгоняешь нас? – прошептала она.

«Нет!» – закричало во мне всё существо. «Никогда! Ты моя! Этот дом твой! Эти дети мои!»

Но на поверхность прорвалась та самая ядовитая мысль, которую посеяла Алиса: «Ты всего лишь играешь роль. Не мешай ей быть счастливой с отцом её детей».

— Я не выгоняю, – сквозь стиснутые зубы выдавил я. – Я предлагаю тебе свободу. Без обязательств. Без чувства долга передо мной. Если ты… если ты захочешь дать ему шанс… как отцу. Или если просто захочешь жить самостоятельно, зная, что у тебя есть крыша над головой и средства. Контракт исполнен. Ты свободна, Оля.

Последние слова повисли в воздухе тяжёлым, ядовитым туманом. Я видел, как по её щеке скатилась первая тихая слеза. Но вместо того чтобы заплакать, она встала. Медленно, как будто каждое движение причиняло боль.

— Я свободна, – повторила она беззвучно. Потом посмотрела на меня. И в её взгляде была уже не боль, а что-то страшное – ледяное разочарование. – Значит, это всё и правда было просто контрактом. Сделкой. А я… а я-то думала… дура.

Она не договорила, лишь с силой смахнула слезу тыльной стороной ладони.

— Хорошо, Ярослав Викторович, – сказала она, и это обращение прозвучало как пощёчина. – Я всё поняла. Дайте мне… дайте мне пару дней, чтобы собрать вещи детей. Мы не будем вам мешать.