Настя как ненастье

3.9 "Машина лишь средство передвижения"

Настя показалась Иннокентию непростительно грустной — и ему хотелось думать, что не его в том вина. Но здравый смысл подсказывал, что виноват он и никто другой. Под грузом вины Иннокентий даже ссутулился и потом еле выпрямился, чтобы закрыть багажник, после того, как убрал в него автокресло.

— Может, все же собаку в багажник? — предложила Настя.

— Там нет ремней безопасности. Пристегнуть нечем, чтобы в салон не прыгнула, — улыбнулся он криво. — Да не думай ты о машине! Это всего лишь кусок железа, пластика и кожзаменителя.

— Но машина не твоя…

Настя смотрела на него с недоверием — все-то в нем проверяет, каждое слово.

— И что? Ей уже три года. И дядя на такой ездить все равно не будет.

— Значит, она твоя…

— Настя, ну что ты заладила! Мне на жигуль пересесть, чтобы тебе легче стало?

Иннокентий раздраженно повысил голос. Настя поджала губы. Господи, ну когда же она подле него хоть чуть-чуть расслабится?!

— Слушай, пятачок, ну не молчи, — он пытался улыбнуться. Вышло снова криво. — А то всякую херню про меня думаешь… Даже мама тебя со мной отпустила. Какая еще твоя проблема?

— Никакая…

Она отвернулась и потащила собаку к задней двери. Эйты, в отличие от хозяйки, быстро освоилась в машине и даже сразу растянулась на сиденье. Может, она была домашней? И просто потерялась? Или выгнали — внуки, например. Дворовые псы не могут быть такими любвеобильными. Не выживут в стае!

Настя тоже наконец села в машину. Ему даже дверь не пришлось открывать. И захлопывать тоже. Она и пристегнулась сама, но уставилась в ветровое стекло, а не на него.

— Так, — он тоже пристегнулся. — Как вернуть на твое лицо улыбку?

Она улыбнулась, но головы не повернула.

— С тобой-то все понятно, — Иннокентий толкнул собачью морду назад. — Жрать во время движения нельзя. Подавишься. А я буду виноват. Ну иди нафиг… — Это он уже отталкивал ее за лизание. — Меня этим не купишь. Пошла назад, я сказал… Ну имей ты совесть! — Эйты уже трогала его лапой. — Блин, ну я тоже голодный… Да свали уже!

Он толкнул ее сильнее и видимо не совсем удачно тронул за шею или ухо заломил — он не понял, почему собака взвизгнула, но перевалился назад с извинениями и чтобы погладить, и снова Эйты ткнулась ему в нос огромным горячим языком.

— На крепость проверяешь? Пошла вон!

Он оттолкнул собаку уже более мягко и повернулся к рулю. Настя не вмешалась, так и просидела всю перепалку истуканом. Что собака, что хозяйка — проверяют на вшивость, а он уже весь от нервов чешется. И действительно пришлось поднять руку ко лбу, чтобы откинуть волосы.

— Слушай, Насть, может мне подстричься?

Он не сказал это, чтобы привлечь внимание, но Настя сразу повернула к нему голову:

— Сейчас? Так поздно…

— Я вообще. Челка мешает.

— А зачем ее оставил?

— Мне ее оставили. Сказали, что так лучше. Модно.

— Тебе так лучше… — повторила Настя и уставилась в руль, по которому барабанили его пальцы.

— Ты ж меня с короткой не видела.

— Зато видела с мокрыми волосами. Это одно и то же.

Теперь глаза их встретились — точно взгляды притянулись магнитом, от которого встал дыбом каждый волосок на теле. У него уж точно, а до волос Насти он специально дотронулся, чтобы проверить: нет, они оставались мягкими, шелковистыми и скользили сквозь пальцы, которые сами собой нащупали спрятанную под ними щеку. Он подался вперед, она — чуть назад, но избежать соприкосновения губ у нее не получилось. Тогда Настя сдалась, и теперь уже ее пальцы убирали челку со лба Иннокентия, потому что его рука упиралась в собачью морду, которая хотела помешать поцелую.

— Кто-то здесь очень голодный, — Иннокентий нехотя оторвался от Насти. Руки на руле дрожали теперь еще больше. — Или их даже двое. Или трое?

Настя не ответила, и Иннокентий отвернулся. Тяжело выдохнул и тронул машину с места. Настя так ничего и не сказала. Да и что тут говорить — она прекрасно видит его состояние, и Иннокентию очень хотелось, чтобы его дрожь не пугала, а льстила ей, но как этого добиться, он не знал. Как задушить в себе грубого самца и подарить ей время, чтобы она сама сделала первый шаг. Не такой, как той ночью в квартире. И не так, чтобы предложить себя в качестве оплаты за помощь.

Как не сорваться с острия ножа и как не порезаться в кровь, он не знал. Поэтому в парке сам вынул из салона машины собаку и не отдал Насте поводка. Пусть остается свободной лишь одна рука — так он лишь приобнимет Настю, а двумя сразу же стиснет в объятьях, на которые ему еще не дали зеленый свет. Они съели сэндвичи в машине, но тяжело в животе было совсем не от них.

— Куда подевались все белки? — спросил он, шелестя в кармане пакетиком с орешками.

— Так ночь, почти… — буркнула Настя, опуская глаза к его пальцам, теребящим нижнюю пуговицу на ее джинсовой куртке, надетой поверх теплого джемпера.

— Придется самим есть…

Он убрал руку, проверив пальцами каждый изгиб Настиного бедра, и надорвал пакетик с орешками, прогоняя прочь мысль о другой упаковке, которая надрывается куда легче, быстрее и без такого противного шелеста.

— Ты орехи не ешь! — шикнул он на собаку, которая почти поднялась на задние лапы. — Это для нас с Настей.

Но Эйты не поверила и тронула пуговицу пиджака передней лапой, а потом и сразу двумя — Иннокентий дернулся, чтобы скинуть ее с себя, даже не подумав, что лапы проедутся по тому месту, о котором он пытался забыть. Машинально он запахнул плащ, но не сумел скрыть от Насти прикушенной губы. Она смотрела на его шрам, и ресницы ее дрожали невыносимо сильно, как и чуть приоткрытые губы: о чем она думает, что она хочет или чего боится?

Иннокентий хотел и не хотел знать ответ, потому протянул Насте открытый пакетик, а когда та замешкалась, подцепил пальцами орешек и поднес к ее рту. Снова глаза в глаза. Теперь моргали оба, а когда Настя намеренно сомкнула губы на его указательном пальце, он вздрогнул всем телом.