Наташа, вставай!

О русских женщинах и русском мате

Хорошие девочки, между прочим, тоже матерятся. Просто они это делают в основном в компании других хороших девочек.

Вот моя подружка Дашка, например. В мужском каком-нибудь обществе она вся такая блондинка и в образе, вся такая томная, и либо молча загадочно курит, либо рассказывает о теме самоубийства в творчестве Эмиля Дюркгейма и о поздних экзистенциалистах. Еще небрежно дергает плечиком и пачками складывает мужчин в свой ридикюль. Жертвам ее несть числа. Зато когда никого на горизонте нет, а есть только мы с Люсей, Дашка становится, наоборот, шумная, веселая, трещит без умолку и матерится, как сапожник. И вот тогда-то, на мой взгляд, в нее бы стоило влюбляться, ибо она тогда – сама непосредственность.

А вообще-то все мы, нынешние, по-настоящему материться не умеем. Без выдумки мы это делаем. Русский мат – это, на самом деле, отдельный вид искусства. Я в этом убеждалась пару раз, встречая истинных художников мата, хранителей уходящих традиций.

Однажды я жила на квартире в центре Ростова. Там был один из тех старых двориков, в которые заходишь и изумляешься, что город – он совсем рядом, и что кругом – две тыщи какой-то там год. Потому что в этом дворике всегда тихо и чисто, по всем балконам развешаны застиранные простыни и голубые старушечьи панталоны размером с парус, а под ногами шныряют бесчисленные раскормленные кошки. За отсутствием скамеек во дворе лежали уголком бревнышки, а за отсутствием урны стоял алюминиевый тазик. Зато там была восхитительная и неподражаемая – тетя Таня.

Из молодежи в доме были только мы с сестрой и ее мужем да еще наша соседка напротив – девчонка из ПТУ. Тетя Таня, правда, к молодежи относила еще жившего в подвальной каморке сорокалетнего Алика – спившегося художника из породы интеллигентных алкоголиков, которые всегда бескорыстно помогут женщине донести сумку на четвертый этаж и никогда не выругаются в ее присутствии.

Тетя Таня была грозой и ужасом всего дома. Сколько помню, она всегда сидела на бревнышке во дворе с неизменной «примой» в зубах. Сложно сказать, сколько ей было лет. Она казалась предвечной. Она грозно поблескивала очками из-под шапки-ушанки и следила за порядком во дворе. Вне зависимости от времени года на ней всегда были ватник, рабочие какие-то штаны и шапка-ушанка. Летом она время от времени снимала ушанку, чтобы вытереть пот на лбу, и тогда становилось видно, что она абсолютно лысая.

Материться тетя Таня умела исключительно. За ней хотелось ходить с диктофоном и записывать, записывать… она была в своем роде поэтом. Она выписывала такие лексические конструкции, в них фигурировали не только те самые пресловутые органы и механическое их взаимодействие, о нет! В речах тети Тани сношались разнообразно инопланетяне, мифические животные, какие-то механизмы и вовсе уж невнятного назначения предметы и даже отвлеченные абстрактные понятия. И делали они это в самых немыслимых и трудновообразимых сочетаниях, позициях и ситуациях. С огоньком, в общем, сношались.

Горе было тому, кто осмеливался вызвать тети Танин гнев! Будь то сосед, выбросивший конфетную обертку из окна; ухажеры пэтэушной девочки, шумящие в подъезде; внезапно подскочившие цены; Рыжий Кот, нахально домогавшийся к новенькой кошечке (“ить ще малАя совсем!”); муж моей сестры, слишком лихо во дворе разворачивавшийся на своей «девятке» (“шшуммахер, тудыть его за третью ногу через дверцу!”)…

Тетя Таня никому не давала спуску. Под ее неусыпным контролем во дворе всегда был идеальный и безупречный порядок, не было нигде ни соринки, не собирались у нас вечерами маргиналы с пивом и гитарами, не заходили алкаши по нужде. Самолично тетя Таня водрузила во дворе тазик-пепельницу, и самолично же периодически его вытряхивала, и бдила зорко, дабы мимо тазика окурка никакого не случилось. Пэтэушных ухажеров, норовивших бросать окурки и бутылки где попало, она гоняла в шею, и – малюсенькая, в ушанке! – перекрикивала всю толпу, морально их давила в лужицу и небрежно косточки ухажерские сплевывала.

А нас троих тетя Таня одобряла, считала нас «правильной молодежью», несмотря на Петькино на «девятке» лихачество. Нам дозволялось даже засиживаться во дворе заполночь и пить пиво. Думаю, все потому, что мы-то насчет тазика в курсе были. Ну и потому еще, что кошка у нас была. К кошкам тетя Таня питала слабость, кормила их во дворе и привечала всячески. При этом ухитрялась каждому захожему коту моментально объяснить правила поведения в этом дворе, так что все звери вели себя исключительно благовоспитанно. Тети Танина харизма промаху не знала.

Я однажды, давным-давно уже не живя в этом доме, проходила мимо и зачем-то – просто так – зашла во двор. И тетя Таня сидела, конечно, на прежнем месте. И узнала меня мгновенно, будто я вышла только что, и расспрашивала ласково. «Как кошечка ваша? Ну а сестра что? А Шумахер ваш – все лихачит? Ну дай бог, дай бог…». Мне кажется теперь, что сколько бы лет ни прошло, зайди я в тот двор, я увижу тетю Таню все на том же бревнышке, в ушанке своеобычной, с тою же «примой» в зубах – и десяток кошек у ее ног.

Забавно, пару лет спустя я снова жила на той же самой улице Соколова, чуть ли не в соседнем доме, и там тоже была своя отдельная тетя Таня – матерщинница. Эта тетя Таня, правда, была совсем в другом роде. Она была много моложе, отличалась непомерным ростом, дородна была и статна, как дородны и статны бывают только русские женщины, торгующие на рынке в продуктовых павильонах.

Мы снимали комнату в коммуналке – я и моя подруга-сокурсница Анюта. В коммуналке – три комнаты: одна наша, другую занимал наш квартирный хозяин, весьма невнятный молодой человек, лишенный напрочь определенного какого-то характера или характеристик, а вот в третьей комнате как раз обитала она – тетя Таня, особа, напротив, весьма харАктерная. Она была из тех, кто ухитряется собою, голосом, эмоциями, щедрым телом заполнить любое пространство без остатка. Дочку свою, приходившую иногда в гости пьяной в стельку, тетя Таня не без оснований, кажется, именовала нежно «б…дищей куцехвостой». Вообще она материлась без всяческих изысков, оперируя понятным и всякому близким. Но в речи эти вкладывала столько энергии, столько мощи и широты роскошной своей натуры, что сотрясались стены старой коммуналки.