Научи меня прощать

Глава 37.

Соне опять не спалось. Прошло больше месяца после обнаружения анонимной записки, а она так и не решилась заговорить о ней с мужем.

Семён вел себя как всегда – внимательно, заботливо, много помогал ей с ребёнком, укачивал, менял подгузники и пеленки, хотя видно было, что он очень устает на работе. Соня старалась по ночам не будить его, и вставала к малышу очень осторожно, если он плакал. Вот в чем она была благодарна строгому распорядку роддома – Павлик быстро привык к режиму, просыпаясь чуть ли не по часам.

Сын оказался не капризным и на редкость спокойным ребенком – плакал мало, без проблем засыпал в кроватке, хотя рук требовал, но, как ни странно, не Сониных, а отцовских.

Когда Семён брал малыша на руки, тот мгновенно затихал, и принимался размахивать ручками и ножками, словно выражая свой полный восторг и абсолютное счастье. Присутствие Семёна он угадывал безошибочно, стоило отцу только появиться на пороге комнаты – сын тут же начинал плакать. Было видно, что Павлик уже прислушивается к голосам отца и матери. Семён брал его на руки и плач моментально прекращался. Семён забавлялся, щекоча внутреннюю поверхность младенческой ладошки, с удовольствием ощущая, как ребёнок тут же хватает его за палец.

Соня должна была радоваться, что у неё такой спокойный сын. Она уже выходила гулять в хорошую и относительно теплую погоду, совсем ненадолго, минут на 15-20. Но и этого времени хватило, чтобы перезнакомиться с «мамочками» дома. Это были всего две молодые женщины, поэтому на прогулках у Сони теперь была «мамская» компания и сплошные разговоры о детях. О мужьях тоже говорили, конечно, но она в такие разговоры не встревала. О своей жизни Соня рассказывать не собиралась, но новых приятельниц выслушивала. 

У них это так и называлось: «сообразить на троих». Только в отличии от распития горячительных напитков, новые подружки Сони называли так прогулку с детьми и разговоры «за жизнь».

Они, найдя благодарную слушательницу в Сонином лице, тут же завалили её информацией о своих мужьях и детях, но по крайней мере, это  отвлекало женщину от собственных проблем.

А они были.

Соня металась между двух огней. Постоянно думала о злополучной записке.

С одной стороны, ей было совершенно непонятно, каким образом та могла попасть к ним в дом. Возможно, она просто выпала из кармана кого-то из друзей Семёна. Но, в таком случае, не могла же она упасть конкретно в журнал, да ещё на заложенную открыткой страницу?

Понятно же, что в журнал записку положили нарочно.

Либо это сделал сам Семён, возможно машинально, а потом позабыл о ней в суматохе. Значит, у неё на голове выросли весьма ветвистые рога.  Либо это сделала его пассия, но это  доказывает, что он приводил кого-то в квартиру в её отсутствие. Значит, рога получались ещё ветвистее.

«Вот ведь!» - снова и снова мучилась вопросами Соня. – «Если уж так хотелось гульнуть, то почему бы не сделать этого на даче, зачем тащить любовницу домой, на территорию жены?»

Хотя, понятно же, какая любовница согласиться на свидание в саду зимой? Да, домик там добротный, с мебелью, есть печка-буржуйка. Но чтобы хорошо согреть комнату, надо постараться и довольно долго ждать. Конечно, в квартире встречаться проще. 

Но как же соседи? Хотя, опять же понятно – можно было прийти поздно вечером, когда уже все нормальные люди спят.

Как говорится - было бы желание…  Но почему не встретиться на территории любовницы? Или она замужем? Боже мой!

Соня от подобных мыслей приходила в полное смятение, у неё начинала болеть голова.

Спросить у Семёна напрямую? А если это правда?!

Ей придется уйти, а куда она пойдет с маленьким ребёнком, обратно к родителям? И потом, Семёна она любит. Сильно. Даже настолько сильно, что готова закрыть глаза на интрижку, если та была единственной ошибкой, мимолётной мужской слабостью. Может быть, муж выпил в тот вечер, не удержался от соблазна. 

Словом, вместо того, чтобы откровенно поговорить с Семёном, Соня накручивала себя всё больше и больше.

Она тихонько встала, прошла в комнату сына. Включила торшер, оставив самый слабый режим света. Павлик спал, раскинув ручонки в смешных рукавичках. Соня села в кресло и принялась смотреть на сына, снова и снова прокручивая в мыслях возможные варианты событий. Она измучилась…

Соня все пыталась понять, каких чувств в ней больше – обиды, ревности, злости, беспомощности? Ей казалось, что все эмоции сразу захватили все её существо, сковали разум, обострили чувства. Она чувствовала себя бабочкой, попавшей в паутину.

Вроде бы пытается вырваться, рвет одну нить, но тут же попадает в липкий плен двух других и так – без конца. И запутывается бабочка все больше и больше…

Если то, что написано  в этой записке – правда, как ей это пережить? Как простить?

Семён тоже чувствовал перемену, произошедшую с женой. Она по-прежнему была к нему внимательной, как в месяцы беременности. Это время было даже каким-то идиллическим. Идеальная семья, идеальные отношения…

А теперь у него складывалось ощущение, что Соня всё больше и больше отдаляется от него и не мог найти причину, поскольку не чувствовал за собой никакой вины.
Ему нравилось возиться с сыном, когда он бывал дома, мальчик был спокойным и времена бесконечных недосыпов прошли как-то гладко. Сейчас Павлик по ночам спал по 5-6 часов, и даже если просыпался, редко будил родителей. Повозившись немного, засыпал снова. В эти моменты вставала к нему всегда Соня, и Семён очень ценил эту заботу.

Мужчина понимал, что сейчас у жены сложное время,  всё её существо нацелено на младенца и он, Семён, по естественным причинам, отошел на второй план. Он всеми силами пытался поддержать её, но нутром чувствовал, что есть что-то ещё. Что Соня что-то не договаривает.

Иногда она так смотрела на него, что у него создавалось впечатление, что он в чем-то сильно виноват, только в чем?

Семён начинал перебирать в уме все свои «прегрешения»: не положил в таз для грязного белья рубашку, повесив её на стуле в комнате; не позвонил, когда на смене возникли проблемы, и он вынужденно остался на сверхурочную работу; забыл о просьбе Соне купить по дороге домой молока, пришлось идти в магазин снова.