Научи меня прощать

Глава 116.

Баба Нюра полулежала на кровати в своей «лубяной избушке», как прозвали они маленький летний домик, выстроенный Павлом Ефимовичем на их большом земельном участке. 

Входная дверь была открыта, в неё было видно, как по участку проходит то Полина, хлопочущая по хозяйству, то старший сын, опять без перерыва стучащий топором или молотком.

Вздыхая, она ворочалась с боку на бок, всё пытаясь удобнее пристроить на кровати больные ноги, но это не получалось. Как только удавалось утихомирить боль в одной ноге  – начинала ныть другая.

Августовские дни радовали стойким, почти летним, теплом, хотя ночами уже чувствовалось приближение сентябрьской прохлады. Подкрадывалась осень. Незаметно, исподволь, то и дело оставляя в природе пока ещё едва уловимые отметки о своём присутствии.

Они были незаметны городским жителям, но ей, всю свою жизнь прожившей «на земле», эти отметки были хорошо знакомы.

Появились опята в перелеске – лето закончилось… Да и вправду говорят: в августе до обеда лето, после обеда – осень.

В этом году снова не дождались они городских гостей. Очень хотелось увидеть младшего сына, Виктора, невестку, внучек…

Вера уже студентка, Надюшке исполнилось пять. 

Иногда она получала от Веры письма. Это были особые, радостные дни.

Получив письмо, она разворачивала лист и, подслеповато щурясь, принималась медленно читать написанное. Очки она категорически не признавала, хотя вынуждена была осознавать, что с годами зрение её стало хуже. В конце концов, дети чуть ли ни силком отправили её  к окулисту, и очки были куплены.

Но упрямая старушка их всячески игнорировала, пользуясь «окулярами», как она их презрительно именовала, исключительно в полном одиночестве, когда её никто не видел.

Сегодня как раз был «день письма».

Водрузив очки на нос, баба Нюра подозрительно покосилась в сторону открытой двери  и, убедившись в своём одиночестве, с нетерпением надорвала конверт.

Текст был написал крупными, ровными буквами. Вера, зная, что старушке тяжело разбирать мелкий почерк, нарочно писала так, что буквы выходили размером чуть не со всю строку.

«Дорогая бабушка Нюра!» - начиналось письмо, - «Как ты поживаешь? Какие у вас новости в селе, как у тебя со здоровьем? Папа просил узнать, не нужно ли чего-нибудь из лекарств. Если нужно, сразу позвоните, мы всё достанем».
Прочтя первые строки, баба Нюра была настолько растрогана, что невольно начала тихонько шмыгать носом. 

Украдкой вытирая слёзы, чтобы их не увидел кто-нибудь из домашних, продолжала читать: «У нас всё хорошо. Я учусь, Надя ходит в детский сад. Мама и папа работают. В последнем письме ты спрашивала, бабушка, как у меня «дела на личном фронте». Могу тебе ответить пока, что никак. Я решила, что главное для меня сейчас – это учёба. Последние события в моей жизни показали мне, что для женщины очень важна самостоятельность. Можешь меня ругать за это, но сначала я стану независимой, а потом уже буду думать о личной жизни».

Во как… Баба Нюра задумалась.

Эх, внучечка, внучечка… Что же такое там у тебя произошло, чтобы у заневестившейся девушки такие мысли появились? Видать, кто-то обидел из «мужеского полу». 

Баба Нюра покачала головой.

«Во все времена женщинам приходилось несладко. Я будущий историк и много читаю об этом. По сути, ситуация круто поменялась не так уж и давно. Всего каких-то сто лет. Раньше женщинами распоряжались как вещью, они не имели права ни на что в мире мужчин. Так называемое «приданое» поступало в полную собственность мужа, он мог просто растранжирить эти средства по своему усмотрению. Разве не так?».

Вот это рассуждения у внучки! Баба Нюра поправила очки и принялась читать дальше.

«Знаешь, бабуля, мне кажется,  что мужская логика не слишком изменилась за эти сто лет. Осталось полным-полно людей, которые убеждены в том, что женщинам ни к чему независимость, потому что за них всё решают они, мужчины. Как им жить и что делать. А я не хочу, чтобы за меня решали, что я должна, а что я не должна. Я хочу нормальную семью.  Когда решения принимают вдвоём, а не просто стучат кулаком по столу: «Потому что я так сказал». Я хочу семью такую, как у папы с мамой».

Прочтя это, старушка улыбнулась. Вот недаром она всегда говорила, что детям всё равно, что ты говоришь. Главное, что ты делаешь… Если слова с делом разнятся – да разве это дело…

Видимо, и вправду у внучки что-то произошло. Светлана вроде говорила, что встречается Вера с кем-то, первая любовь у неё. Ну что же… Первая любовь бывает и такая. С разочарованием.

Баба Нюра невольно задумалась. Перед глазами мелькали картинки её жизни.

Ей повезло когда-то, её первая любовь оказалось первой и последней, на всю жизнь.

Они познакомились с Ефимом перед самой войной. Она жила тогда в селе, только-только стала налаживаться жизнь. Отгремела революция, но этого времени она не помнила, а в 1939-ом ей исполнилось девятнадцать лет. 

Она была тогда статной, чернобровой, коса в руку толщиной. Довольно мелкие черты лица, тонкие губы, острый подбородок. Не писаная красавица, но несла она себя так, словно краше её на свете никого не было.

Ефим только приехал с матерью в село, работал трактористом. На первой же «вечёрке»* заприметил гордую девушку, отказывающей в «кадрили» всем подряд. 

«Ишь ты, гордячка какая!» - усмехнулся тогда он про себя, но всё же тоже подошёл.

А «гордячка» вдруг не отказала. Взяла его руку, и, также высоко неся голову, пошла танцевать.

Свадьбу сыграли быстро, в 1941-ом родился старший сын – Павел. Потом началась война…

Она не любила вспоминать это время. Холод, голод, вечное ожидание письма с фронта. Паника, когда Ефим написал, что серьёзно ранен, находится в госпитале, и, возможно, не выживет. 

Но муж вернулся домой. Потекла вновь спокойная, хотя и очень тяжёлая жизнь. У них родилось ещё трое детей, но они не выжили, умерли во младенчестве. Лишь одна девочка дожила до трёхлетнего возраста, но тоже погибла, заболев менингитом. В 1950-ом она снова родила -  сына Виктора.