Навеки и до смерти

Художница от слова хорошо

У Таты не оставалось сил на благодарность. Она обняла чашку, грея об неё пальцы, наклонила лицо над паром, попробовала сказать что-то, но губы подвели. Ничего, отогреется… У Лорины был богатый опыт обустройства житейских дел – девочку кто-то бросил, обидел ни за что, нужно время и море, чтобы раны зажили. И как рука поднялась отказаться от такой красоты?

Под снегом Тата казалась неказистым гадким утенком. Но стоило волосам чуть подсохнуть, пряди закудрявились, заиграли сочным каштановым блеском. Порозовевшие губы припухли как у ребенка, легкий румянец подчеркнул восточные скулы, жемчужное ожерелье в два ряда обвивало длинную шею. Строгий покрой платья скрывал контур груди и талии, но подчеркивал неширокие бедра. На тонкой щиколотке обнаружился золотой браслет-цепочка, на правой коленке – большая родинка, похожая на жука. Двигалась гостья с порывистой, неуклюжей грацией породистого жеребенка, ей не хватало плавности. И ногти на руках обкусаны под корень, ни следа маникюра. А вот пятна краски остались, въелись намертво в кожу.

Смятение чувств охватило Лорину. Хотелось утешить девочку, взять на руки, как ребенка, убаюкать, прикоснуться губами к горячей коже виска, к робкой жилке на шее, запустить руки в густые теплые волосы и гладить, пока искры не затрещат. Уберечь от всего мира хрупкую прелесть, служить ей истово, с благоговением и отрадой. И любоваться вволю, не отводя и не пряча глаз…

О том, что ей порой нравятся женщины, Лорина знала давно. Но ни разу не выпускала на волю чувства, они угасали быстро и незаметно – полушутливый нетрезвый флирт, милые обнимашки и уверенность, что никакая страсть не стоит покоя семьи. И сейчас она не испугалась – влюбляться полезно, а девочка уедет наутро.

Бульон кончился быстро. И снег утих. Красный закат отразился в чашке зеленого чая, Лорина предложила подняться на крышу и осмотреть окрестности. Тата молча пошла за ней, цепляясь за узкие перила винтовой лестницы. Получится ли? Придав лицу выражение беспечной незаинтересованности, Лорина наблюдала краем глаза за гостьей. Густо-синее полотно моря, небо, перечерченное горбами кучевых облаков, морщинистые горные гребни, ещё припорошенные белым и огромные силуэты чаек-мартынов подействовали – девушка онемела. Приложив ладонь к щеке, она озиралась по сторонам, вглядывалась, впитывала в себя каждую ноту цвета. Старый приятель Крым смотрел на новую гостью и улыбался. Девушка улыбнулась в ответ.

Наутро она постучалась к хозяевам и с независимым видом поинтересовалась, сколько стоит снять номер на весь сезон. Насчет благотворительности у супругов была давняя договоренность, оба считали, что вредно работать себе в убыток. Но девочка небогата, мила и так хочется ей помочь. Да и получить в самом начале сезона изрядную часть дохода живыми деньгами совсем неплохо. Поэтому номер Тате выдали самый дешевый, маленькую мансарду без телевизора и биде. Зато и цену назначили божескую, как ближайшим друзьям.

Не без усилий Владимир Энделевич поднял по лестнице тяжеленный чемодан. Тата съездила в город, вернулась с этюдником, красками и новеньким телефоном, простым и прочным. Старый вместе с симкой она выбросила, даже не проверяя высохло или нет. Утром Лорина нашла под балконом позолоченное колечко с фальшивым камнем, но спрашивать ни о чем не стала.

В тот же день Тата начала рисовать. Несколько дней она провела на крыше, лихорадочно погруженная в свой поток. Писала, переписывала, безжалостно счищала краски с холста и начинала заново. Любопытство снедало Лорину, но она сдерживалась. Носила девочке чай и свежие булочки, меняла цветы в вазочке, развлекала беседами, если той хотелось поговорить, но хотелось ей редко.

Пыл выплеснулся в картину – кипучая стая чаек, пестрые крыши и белесый штрих моря. Из раскрытых клювов несся неслышный крик, мощные крылья грозили зрителю, ветер дул, угрожая смести с лица земли игрушечные дома. И добычей птиц были отнюдь не рыбы – крохотные фигурки девушек в пышных платьях. Воздух был им опорой, хищные клювы – дорогой к смерти. Или к спасению?

Молчаливая Тата подарила работу, точнее поставила перед фактом – едва высохшая картина, убранная в багет, украсила холл первого этажа. На мгновение Лорине почудилось в этом жесте особенное внимание, тень надежды, но иллюзий питать не следовало. Обоюдоострость всегда ощущается и в мужчине, и в женщине, посвященные считывают и особый блеск глаз и необъяснимую притягательность и текучую ласковость жестов и порывистую словно огонь свечи страстность. Любимец Афродиты, капризный Гермафродит всегда метит своих. А черные словно перезрелые вишни глаза Таты переполнял огонь иной страсти.

Соседи – такие же владельцы разукрашенных гнезд для залетных туристов – докладывали, что видели девушку то на сыпучем склоне, то на вершине горы, то в руинах заброшенного завода, то посреди табуна местных полудиких коней. Укрепив этюдник бог весть на чем, Тата писала – не то, что видела, но то что воображала – лошади становились кентаврами и снимали кино друг про друга, на заводе выпускали детали от человеческих сердец, с вершины горы взлетали сотни воздушных шаров…

А потом Тата, вернувшись с очередного пленэра, показала Лорине простой кусочек пляжа с морем, галькой и чередой мысов. Ничего личного, ничего лишнего – просто Крым как он есть. В тот вечер Лорина прогулялась до церкви и поставила свечу за здравие. Девочка исцелилась.

Лето прошло под знаком восхитительной любовной тревоги. О, эта магия случайных прикосновений, яблочный флер духов на лестнице, забытый шарфик, ещё хранящий тепло загорелых плеч. Смеясь над своим безумием, Лорина кружила вокруг мансарды, приносила свежее белье из стирки и таскала к сапожнику миниатюрные туфельки, а однажды тайком допила бокал вина, из которого пригубила Тата. Ей нравилось подбрасывать в номер то раннее яблоко с сочной розовой мякотью, то кисть черного винограда, то мягкую луковку инжира. Раз в неделю как по часам в почтовом ящике находились открытки – порой старинные, с картинами или пейзажами, порой совсем свежие, смешные и трогательные. Лорина подшучивала насчет тайных поклонников, смущенная Тата краснела.