Навеки и до смерти

И полетели

Ни разу за все время брака Лорина не сомневалась в муже. Залихватские романы их юности означали лишь постель, выпивку и глумливую болтовню. А она, золотистая, гладкокожая, солнечная всегда оставалась первой, королевой и яркой звездой. Муж в пятнадцать выбрал её и выбирал до сих пор, всеми силами доказывая подлинность чувства. А теперь пялится на толстозадую курву… дорогую, ненаглядную Таточку. Прекрати! Прекрати немедля!!! Неожиданно муж снял очки и тяжело, как пьяный, посмотрел на жену. …Я знаю, что ты знаешь, что я знаю...

Сославшись на внезапную мигрень, Лорина вышла из кухни, присела на скамейку, затененную густыми акациями. Ей хотелось кричать, бить посуду, выгнать к чертовой матери наглую профурсетку, схватить любимого мужа за грудки и трясти до полного осознания. А потом запереться с ним в спальне и любиться, что есть сил, до искусанных в кровь губ, до беспамятства. Володька мой, мой навеки и до смерти, не отдам его, не позволю! И Тату, сладкую девочку мою не отдам!

Холодное прикосновение заставило вздрогнуть. Заботливая Тата подкралась тихонько, протянула мокрое полотенце – мама боролась с головной болью компрессами, веря в целительную силу прохлады. Покорная Лорина подставила лоб, подчинилась безропотно. Слезы скатывались по её лицу вперемешку с капельками воды, заботливые руки девочки ласково отирали их. Никогда ещё женщины – старая и молодая – не были так близки.

Новое лето оказалось одуряюще жарким, полным мух, ос, медуз и сплошных беспокойств. Абрикосы не уродились, черешня загнила, огородная зелень высохла на корню. По поселку прошлись заезжие воры, в десятке домов вскрыли окна, позалезали внутрь и обчистили туристов до нитки. Владимир Энделевич притащил от магазина толстого прожорливого щенка, названного впоследствии Бимом, и скандалист визгливым лаем предупреждал о гостях, званых или незваных. Кутенок спас весь дом – новый гость из Самары, ворчливый отставной полковник, уснул в постели с сигаретой в руке, простыни затлели, и если б Бим не заблажил, перебудив хозяев, дело могло бы кончиться ой как плохо. В благодарность щенка закормили до безобразия, Тата стала выгуливать его в лес, чтобы бедняга не разжирел. Она любила собак, и глупый пес тоже влюбился – тявкал, крутил хвостом, подставлял лобастую морду, приносил палочки и даже кости – покушай мол, угощаю.

С хозяевами Тата держалась одинаково ровно, дружелюбно и чуть отстраненно – Лорине было не в чем упрекнуть девочку. И Владимир Энделевич с того дня вел себя сдержанно, стараясь избегать лишнего даже во взгляде. В супружеской спальне он в свой черед сделался страстен, но Лорина отвечала ему через силу – всякий раз ей казалось, будто муж воображает другое лицо и гладит другое тело. Она пристально наблюдала за ним днем и ночью, подсматривала, если он среди ночи выходил покурить во двор, старалась не оставлять наедине с дорогой гостьей. Её исступленность доходила до болезненных проявлений, проверок телефона и рубашек, упреков и брани на пустом месте. Лорине хватало мудрости не называть причину своего гнева, зато находилась сотня других.

Милая Тата тоже страдала – изобилие подарков и знаков внимания стало её тяготить, порой художница по нескольку дней жила в Судаке или Коктебеле. Изнемогая от ревности Лорина находила поводы для телефонных звонков, гадала – почему девушка так весела или что её огорчило. Кинжалом в спину оказался подслушанный разговор – богемная еврейка из Харькова посетовала на капризный норов хозяйки «Лаванды», а её Таточка ничтоже сумняшеся выдала «Климакс. Возрастное. Пройдет».

Лето длилось и длилось, как затянувшийся день сурка. Каждое утро умытая и розовая со сна Тата спускалась по винтовой лестнице, осторожно переступая маленькими ступнями, задевая за перила этюдником. Каждый вечер возвращалась счастливая, пахнущая полынью, морем и красками. Казалось, весь дом пропитался ей – стуком остреньких каблучков, тихим смехом, ароматом кофе и кардамона.

Однажды заезжий арт-менеджер какого-то там проекта купил у Таты картину по несообразно большим деньгам, художница задала пир и веселилась, беспечная как котенок. В тот вечер она чуточку перебрала и ластилась ко всем мужчинам, даже к Владимиру Энделевичу, ластилась неосознанно, тянулась к теплу. Встревоженная Лорина проводила малышку в мансарду, раздела и уложила спать. Будь хоть толика надежды, хоть один шанс… Но спугнуть и оскорбить девочку значило потерять её навсегда. Поэтому Лорина не прикоснулась к спящей, лишь погладила покрывало, вдохнула сладостный запах пота и закрыла за собой дверь. А потом долго караулила на площадке – не дай бог кто из гостей решит воспользоваться хмельным забытьем.

Двадцать третьего августа Тата утром собрала чемодан. Хмурый Владимир Энделевич повез девочку до вокзала, Лорина нашла повод и напросилась с ними. Ехали молча, все важное было сказано. На перроне гудела толпа, сияли прожекторы, наезжала громоздкая камера и некрасивая ассистентка командовала «мотор» - снимали очередной сериал. Лорине показалось, что и изящная фигурка Таты с развевающимися по ветру длинными волосами и высокий, сутулый Владимир Энделевич и она сама – часть чужого сценария. Стоит подняться по ржавой лесенке – выстрел хлопушки, «снимаем» и новый сюжет отпечатается на кинопленке…

Под сводами вокзала грянул марш – «Прощанием славянки» в Феодосии встречали приходящие поезда. Красный от натуги Владимир Энделевич загрузил чемодан в вагон, Тата проскочила следом. Дожидаться отправления не стали – долгие проводы долгие печали. Обниматься тоже не обнимались, помахали и тронулись восвояси, не оборачиваясь – смотрит ли девушка из вагонного окошка или ушла в купе. На рынке Лорина прикупила новую скатерть, черный тмин и пяток свежих кефалей, Владимир Энделевич взял домашнего вина у знакомого продавца, потом зашли в книжный, пообедали в грузинском кафе, послушали старого скрипача на набережной – каждое лето музыкант выходил к людям с неизменным чардашем. Поток туристов перетекал с набережной к сувенирным рядам и назад к мутному теплому морю, подростки раздавали флаера, маклеры кисли на солнце, выставляя таблички «жилье». Жизнь кипела. Но Лорине казалось, что все закончилось. Тяжелое предчувствие сжало грудь – Тата больше не вернется, исчезнет навеки. Словно прочтя мысли жены, Владимир Энделевич обмолвился о том же – улетела наша птичка с концами. Супруги ехали по перевалу, любуясь на ленты и простыни облаков и впервые за совместную жизнь ощущали себя одинокими.