Навеки и до смерти

Навеки и до смерти

Июнь приближался к концу и Лорина решила – пока есть время надо урвать пару дней для себя. Договорилась с владелицей дома напротив, что та присмотрит и за «Лавандой» тоже, забронировала номер в ялтинском «Интуристе» и поставила мужа перед фактом – мы едем отдыхать. В последний момент она предложила взять с собой Тату – пусть девочка немного посмотрит Крым. Удивленный Владимир Энделевич странно поглядел на жену, но спорить не стал. Тата согласилась мгновенно.

Поехали на машине через Судак. Любителям Ремарка знакомо редкое удовольствие – гнать по сложной дороге на старинной машине, и без труда обгонять дорогие понтовые тачки. Не зря Владимир Энделевич столько лет возился с любимой черной «Победой» - автомобиль шел как по маслу. На крутых поворотах Тата визжала как маленькая и Лорина смеялась над её страхом.

Ялта оказалась на высоте. Огромные облака, окружающие зеленую чашу города, разноцветные лоскутки острых крыш, ветхая прелесть дворянских дач, упоительно вкусный кофе и минеральная вода из фонтана во дворе санатория – набирай и пей сколько хочешь. Туристы здесь одевались моднее и развлекались изысканней, впрочем, надувных глупостей у причала и фотографов с голубями и обезьянками никто не отменял. Неизбежная дама с собачкой прогуливалась по тенистой аллее в поисках своего героя, неизменные цветочницы фланировали, предлагая букетики и услуги иного свойства, нестареющие хипы играли Цоя и залихватски стучали по барабанам. Как приятно ощущать себя отдыхающим!

Воспоминания нахлынули на Лорину – славная юность, Симеиз и Форос, Инжир и Лисья бухта, крышесносные южные трассы и ночевки в полях, плов с мидиями, краденый виноград, рассвет на холодной спине Медведь-горы и закаты на Карадаге. Владимир Энделевич поддакивал – оказывается арбузы они с парнями тогда укатили прямо с бахчи, а ногу он подвернул, сорвавшись с Портала на Меганоме, где не погиб чудом. Супруги хлопали друг друга по плечам, хлопали в ладоши, пританцовывали и бурно жестикулировали, хохотали в голос, распугивая прохожих, и шептались о том, что не стоит озвучивать громко. Бледненькая Тата поддакивала невпопад – дорога оказалась чересчур утомительной, но художница старалась быть вежливой. Заботливая Лорина хотела снять девочке отдельный номер в гостинице, но получила отказ – в Алупке живут дальние родичи, лучше остановиться у них. Что ж, каждый решает сам.

Не дожидаясь ужина, Тата уехала. А супруги продолжали вспоминать прошлое – безостановочно, взахлеб. За юностью была молодость, трудные роды, голодный год, когда молочную смесь покупали втридорога, а за гречку пришлось разгружать вагоны. Первые деньги, первые большие деньги, первый Париж, о котором мечтали оба, первый рухнувший бизнес и новый рывок наверх. Выпускной дочери и её свадьба, возвращение сына из армии, первый внук, второй, внучка… В эту ночь супруги не занимались любовью, а лежали, крепко обнявшись, прорастая друг в друга нежными корешками души.

Наутро они собрались в Партенит – неспешно взобраться на Медведь-гору, пообедать в татарском кафе и прогуляться по чудному парку с тропическими растениями и балованными павлинами. Лорина набрала Тату, та пожаловалась, что поймала «крымку» и пока полежит в постели, навещать не нужно, тетя против гостей. Жаль… но муж сейчас был для Лорины важнее, она снова влюбилась, как в восьмом классе, впервые увидев долговязого грубоватого новичка. И раз за разом выбирала его из всех мужчин мира. К тому же безнадежная любовь всегда проигрывает взаимной.

Лорина позволила себе счастье и три дня наслаждалась, ни о чем не тревожась. Карета, катамараны, прогулка на яхте, медленный вечер на берегу, аргентинское танго, пряный запах табака, коньяка и хорошего одеколона, ветер ерошит волосы и звезды кружатся над засыпающим городом, падают прямо в волны. Она видела – даже нестарые тетки ещё смотрят на мужа, с интересом, а то и откровенно призывно, а Володька отвечает улыбкой и лишь крепче обнимает жену.

По дороге назад они подхватили Тату – девочка стала ещё бледней, дурно выглядела, белое платьице оказалось вдруг великовато, под глазами набрякли мешки. Она забилась на заднее сиденье и всю дорогу молчала, кутаясь в шаль. «Крымка» скверная штука – сутки чувствуешь себя просто ужасно, блюешь дальше чем видишь, и с неделю потом приходишь в себя. Бедная детка.

Лорина попросила мужа затормозить в Судаке, заскочила на рынок, и дома поспешила заварить ейх мит оф – куриный бульон с сухариками лучшее средство. Но оно не сработало и отвратный на вкус гель в больших тюбиках тоже не помогал – девочке было плохо. Она лежала пластом, жаловалась на головокружение, тошноту, полный упадок сил, перестала рисовать и показываться во дворике. О поселковых врачах Лорина думала очень плохо, о феодосийских тоже, но по ходу дело пахло больницей.

Тата решила иначе – заказала билеты на самолет, такси до аэропорта, кое-как покидала в чемодан вещи и отправилась в Питер, ходить по врачам и залечивать последствия отдыха. Проводить себя не разрешила, отзвонилась, что долетела, и пропала с концами. Через несколько дней бесследно удалила страничку в сети. У Лорины отлегло от сердца - все к лучшему. Шальная страсть вела в никуда, слава богу, что девочка так ничего и не поняла, решила, что старая клуша опекает её по доброте душевной. И не почувствовала ни к Лорине, ни к дому настоящей привязанности, лишь попользовалась комфортом со скидкой. Что ж, до свидания, друг, и прощай!

Рядом с Лориной был муж, единственный и любимый, навеки и до смерти. После Ялты они беседовали взахлеб, вспоминали долгую общую жизнь день за днем, событие за событием. Как открыли первый магазин на Пушкарской под новый год, а в типографии ошиблись, напечатали на флаерах «Сантатехника» – и пришлось вручную наклеивать на бумажки махоньких Санта-Клаусов. Как сынище в первый раз пошел в детский сад и совсем не плакал. Как в Венеции кидали с моста монетки, угодили в гондолу и присели за перилами, чтобы их никто не засек. Как в семнадцать чуть не разругались на трассе из-за какой-то чуши – проходить ли пешком Волочок или пробовать на автобусе, как Лорина ушла в дождь, и Володька бежал за ней, умоляя опомниться. Вспоминали и вещи, о которых лучше бы не вспоминать, каялись друг перед другом, просили прощения. Раздевались догола, до самой сердцевины души. И роднились, плавились в невозможной доселе близости.