Навья царевна. Иван

Глава 16.3

Её дитя, её доченька, которую она с таким трудом выносила, которую так сильно оберегала, от всего, чего можно, оберегала, была мертва.
- Кто? – хрипло спросила ведьма, неотрывно глядя на бурые пятна, что изуродовали свадебный наряд. – Этот? Этот ублюдок? Где он? Прячет его тварь эта царская, да?
- Она сама. – ответила Стояна. – Сама себя кинжалом пронзила. Не при чём тут воевода. Он оказался главной жертвой ваших с царём интриг.
- Жертвой? – непонимающе переспросила Ядвига и уставилась на жрицу, а потом хрипло, с надрывом, выкрикнула, указывая дрожащей рукой на бездыханное тело дочери: – Жертвой? Вот она жертва! Она, а не проклятый байстрюк!
Храмовница устало уставилась на говорившую.
- Ну как сказать. Ты знаешь, каково это потерять ту, с кем тебя связали нерасторжимыми узами? Ты думаешь, что это проходит бесследно? Сплюнул и пошёл? Тот, кого сейчас заперли в келье уже отнюдь не прославленный воевода – это его бледная тень. Безумец, что не промолвил не слова, что смотрит на всех невидящим мёртвым взглядом. Сегодняшний день – подарок для врагов наших. Ни один степняк, ни одна нежить сокрушить Бессмертного не могла. А вот дочь твоя своим поступком дух его изничтожила просто, сердце вырвала.
Под сводами храма раздался истеричный хохот. Ведьма смеялась до слёз, услышав ту чушь, что городила её собеседница.
- Сердце вырвала? Ему? Мне сегодня сердце вырвали! Мне! Он-то её смерть переживёт. Уж, уверена. У мужей память короткая, быстро он мою доченьку забудет. Ещё одну девицу себе найдёт, детишек с ней заведёт, покуда моя кровиночка в могиле гнить будет. Ха! Да у неё даже могилы не будет! Сожгут, словно душегубку какую! – Ядвига посмотрела на жрицу, зло смотрела, ненависти не скрывая. – Сердце вырвала! Дух изничтожила! Сама знаешь, что покуда нити судьбы меж собой не переплелись, то потерю той, с кем тебя смерть обручила, перенести можно. Так что не смей, не смей этого ублюдка жертвой выставлять. Виновник он! Виновник! Не могла моя дочь себя убить, не могла! Он её заколол. Он!
Ведь не могла? Чары бы ослушаться не позволили. Не позволили бы?
Женщина отгоняла эти мысли, как могла. Только речи Стояны, чёртовой настоятельницы, к которой её дочь тянулась больше, чем к ней, к родной матери, не давали сосредоточиться. Не давали найти толковое объяснение. Поднимали из недр её души ужас и вину.
- Не найдёт и не заведёт. Велимира постаралась, уж пять лет как свою жизнь с его связала. Намертво нити переплела, так что две судьбы в одну превратились. Упорная девочка оказалась, вся в тебя. Я ж, когда ей ритуал этот подсунула, думала поиграется пару месяцев, отвлечётся от беды, что её в петлю бросила, да и прекратит дело это. Кто ж знал, что беда эта, матерью её оказалась. Видно, так из твоих оков хотела вырваться, что на всё была готова: и в навь отправиться, и колдовать через боль жуткую. На всё согласна была, лишь бы ошейник твой с себя снять, на свободу вырваться. Уж его я явственно разглядела. Смерть такую ворожбу на раз проявляет. Только вот упорство это против неё же и сыграло. Одна судьба на двоих, значит, и проклятье, что на Демьяне Бессмертном сегодня, после женитьбы, проявилось, тоже на двоих поделилось. Что ты в сердцах зятю своему пожелала? Силу свою могучую в какие слова влила? Не припомнишь, Ядвига? Что ты дочери своей сделать наказала, когда кинжалом проклятым снабдила? Что?
Конец речи ведьма будто и не услыхала. Что ей эти вопросы? Когда об ином она узнала. О том, что её дочь глупая умудрилась сотворить, «матушку» чёртову послушав.
- Врёшь. – сипло выдавила. Пошатнулась, за сердце схватилась. – Не могла Велимира нити плести, не могла. Умений у неё бы не хватило, чтобы ворожбу такую сотворить. Не получалось это дело у неё никогда. Мне ли ни знать, ни раз её заставить пыталась.
Храмовница холодно посмотрела на Ядвигу.
- Не любила она этим заниматься, соглашусь. Но умела побольше многих, и тебя в том числе. Так что для себя любимой Велимира расстаралась, уцепилась за ритуал, словно за соломку спасительную – крепко мужа будущего к себе привязала. Можно было и обряд не проводить. Он так, больше для спокойствия царя нужен был.
- Врёшь. Врёшь. Не могла она, не могла. Не могла!
На последнем слове женщина завопила, содрала с себя расшитый платок, вцепилась в волосы, завыла дурным голосом, словно зверь раненый. Потом кинулась к телу дочери, шептать над ней тихо что-то стала, гладить по лицу нежно.
А потом вскинулась, вытащила из кармана склянки с чудодейственной водой, и на перекошенном от ужаса лице промелькнула робкая надежда. Появилась и пропала, едва последние капли колдовских вод были истрачены. Руки её кровиночки были всё так же холодны, а глаза закрыты.
Не помогли и молитвы. Не отзывалась богиня, не было ей дела до горя матери.
Мертва её краса. Ни воскресить, ни в тело иное душу переместить. Ничего из этого сделать она не сможет.
Ядвига подавила вопль. Сама сталь проклятую заговорила. Сама дочери своей кинжал вручила. Собственными руками смерть ей поднесла.
Сама... Сама...
Сама виновата. Сама.
По лицу потекли редкие слёзы. А потом ведьма разрыдалась навзрыд, с воплями, стонами, что эхом пронеслись по всему помещению и, казалось, по всему храму. Только вот облегчения они ей не принесли, лишь больше ввергали в безумие.