Навья скорая

Пролог. Гнилое место

Вызов поступил под утро.

Яромир как раз закончил перевязку — пьяный кузнец из придорожной кузни сунул руку в горн, а горн тот был не простой, а на крови замешанный, и ожог получился с проклятием. Пришлось накладывать компресс из растёртого лунного камня и читать обратный наговор, а Яромир наговоры ненавидел — от них у него всегда першило в горле, будто он кричал, а не шёпотом цедил.

Диспетчерская гаркнула прямо в голову — без спроса влезла, по старой привычке. Голос у диспетчерши был скрипучий, как несмазанная телега: в нём Яромир слышал и воронье карканье, и скрип половиц в пустом доме.

— Навий, омут Семи Ветров. Девочка. Живая ещё, но тонет.

— Живая в Нави? — переспросил Яромир, уже хватая сумку.

— Нависшая. Во сне провалилась. Седьмой год, лихорадка, мать молитву не ту прочла. Давай быстрее, фельдшер, — вода прибывает.

Омут Семи Ветров был местом дрянным. Когда-то, ещё при жизни, Яромир слышал о таких — в народе их звали «гнилыми местами». Там тонули чаще обычного, там рыба в руках разваливалась, там даже воздух был не тот — густой, как кисель, и попахивал чем-то сладковатым, будто падаль под слоем мёда.

В Нави такие места выглядели ещё хуже.

УАЗ, фыркнув чешуёй на боках, остановился у кромки чёрной воды. Дальше — пешком, через коряги и мох, который под ногами не пружинил, а вздыхал, словно живой. Яромир шёл и ругал себя, что не взял с собой никого — да и некого было брать, он работал один уже около полугода, с тех пор как прежний напарник, санитар Лютый, ушёл на вызов и не вернулся. Просто растворился в тумане, оставив на сиденье только мятую пачку папирос и запах мокрой шерсти.

Девочка обнаружилась в самой середине омута. Она не тонула — скорее, висела в тёмной воде, запрокинув голову, и смотрела в небо Нави, которое здесь было под стать воде: серое, маслянистое, без единой звезды. Волосы её, светлые, почти белые, расплывались по поверхности, и казалось, что она уже наполовину стала частью омута.

Яромир шагнул в воду.

Омут сразу ухватил за ноги — не сильно, но настойчиво, как попрошайка за полу. Холод был не просто холодом, а чем-то глубже: он пробирался не к костям, а к душе, к тому, что у живых называется «искрой божьей».

— Тихо, тихо, — сказал Яромир то ли девочке, то ли воде. — Я забираю её, и мы уходим. Без скандалов.

Вода не ответила, но ухватила крепче.

Девочка моргнула. Глаза у неё были мутные, как у новорождённого щенка, но в глубине ещё теплилось что-то — тонкая нить, связывающая её с телом там, в Яви. Тело, наверное, лежало сейчас на кровати, в избе, где пахло травами и горячим воском, а мать сидела рядом и плакала, не понимая, что дочь ушла слишком далеко.

— Давай руку, — Яромир протянул ладонь.

Девочка не шевелилась.

— Она тебя не слышит, — произнёс кто-то за спиной. — Глухая уже. Омут уши залил.

Яромир обернулся резко, едва не поскользнувшись на подводной коряге.

На берегу стоял старик. Сгорбленный, в жилете с карманами, из которых торчали пучки сухих трав. Лицо — как печёное яблоко, всё в морщинах. Глаза светлые, почти белые, но смотрели остро — так смотрит старый пёс, который уже не бросается на чужаков, но шею им перегрызть ещё способен.

— Ты кто? — спросил Яромир без особого дружелюбия. — Навий?

— И тебе здравствуй, — старик не обиделся. — Нет, не навий. Я местный.

— Местных здесь нет. Только мёртвые.

— Значит, я мёртвый, — легко согласился старик. — Ты девочку-то вытащи, а то воды наглотается раньше, чем я тебе всё расскажу. А вода здесь не простая — с горечью. Души от неё горкнут.

Яромир хотел ответить что-то резкое, но девочка и правда начала погружаться глубже. То ли время поджимало, то ли омут почуял, что добычу могут отнять, и решил ускориться. Вода вокруг неё потемнела, пошла кругами, и где-то в глубине Яромир услышал довольное чавканье.

Он бросился вперёд, ухватил девочку за плечо, потянул — омут не отпускал. Тогда Яромир сделал то, что обычно не делал: зачерпнул из подсумка горсть соли, смешанной с можжевеловой золой, и швырнул в воду. Омут вздрогнул, пошёл рябью, на секунду ослабил хватку — и этого хватило.

Девочка оказалась на руках лёгкая, почти невесомая. Душа, потерявшая связь с телом, всегда весила меньше, чем должна. Яромир понёс её к берегу, и тут омут начал действовать.

Он не плевался водой — просто послал волну, которая ударила Яромира под колени и заставила пошатнуться. Потом ещё одну. Потом — третью, уже с гнилым запахом. Омут не хотел отдавать добычу. Такое случалось: некоторые места становились голодными, особенно если их долго не кормили. А этот омут не кормили, судя по всему, с прошлой осени.

— Отдай, — шепнула вода. — Твоё — не трону, а её оставь. Она сладкая.

— Она живая, — процедил Яромир, пытаясь удержаться на ногах.

— Тем слаще.

И тогда старик на берегу — тот самый, с травами — негромко кашлянул.

— Вода-матушка, — сказал он, и голос его вдруг перестал быть стариковским. Он стал вязким, глубоким, как ил на дне. — А ну уймись.

Омут замер.

— Ты меня не знаешь, — продолжал старик, по-прежнему негромко, почти шёпотом. — А я тебя знаю. Ты — капля из слезы Яги, пролитой над внуком. Ты — слюна Велесова змея, что упала в траву и прожгла землю на три локтя. Ты — старая, и я старше тебя. Девочку — отпусти. Фельдшеру — поклонись. И спать.

Омут молчал долго. Потом вода расступилась, и Яромир почувствовал, как невидимые путы с ног исчезли. Он выбрался на берег, держа девочку на руках, и упал на мох — колени дрожали, дыхание сбилось.

Старик уже деловито рылся в его сумке.

— Это что у тебя? — он выудил шприц-тюбик с физраствором и понюхал. — Солёная вода? Для чего?

— Для внутривенного введения, — Яромир тяжело дышал. — Только она ей не поможет. Ей душу обратно в тело отправлять.

— Отправим, — пообещал старик. — Только сперва отогреем. У тебя в машине печка есть?

— Печка?.. Да, но...

— Вот и ладно. Поехали.