Назад в Будущее : Хроношторм

АКТ 1: Разлом Времен. Глава 3: Призраки Салуна

«Palace Saloon» дышал, как живое существо, его прокуренный воздух пульсировал от хриплых голосов, звона стекла и дребезжащей мелодии пианино, чьи ноты спотыкались, словно под невидимым давлением Хроношторма, что пропитывал Хилл-Вэлли 1885 года. Деревянные стены, потемневшие от времени и табачного дыма, хранили шрамы старых драк и шепотки сплетен, а масляные лампы, подвешенные к потолку, отбрасывали тёплый, но зловещий свет, играя тенями на потёртом полу. Запах виски, пота, табака и дешёвого одеколона висел в воздухе, густой и удушливый, как туман, а низкий гул шторма, едва слышимый, вплетался в шум салуна, как зловещий аккорд, напоминая, что реальность здесь трещит по швам. За дверями остался город — холодный прищур шерифа, любопытные глаза лавочника, странное поведение толпы — но внутри салун был своей собственной ареной, где каждый взгляд, каждый жест мог стать либо ключом к тайнам шторма, либо искрой для беды. Док, только что заказавший два стакана молока, стоял у барной стойки, его эксцентричная уверенность контрастировала с неловкостью Марти, а салун, затаив дыхание, готовился ответить.

Марти замер позади Дока, его сапоги, тяжёлые и неуклюжие, будто приросли к деревянному полу, а сердце колотилось так, словно хотело выпрыгнуть из груди. Потёртые джинсы и тесная жилетка стягивали тело, а рубашка, пропитанная потом, липла к спине, как вторая кожа. Пыль покрывала его лицо, пот стекал по вискам, оставляя грязные дорожки, а широкополая шляпа, которую он нервно поправил, съехала набок, бросая тень на глаза, где дерзкая искра утопала в смеси стыда и страха. Темпоральный стабилизатор на запястье мигал зелёным, его гудение звучало как насмешка над его попытками выглядеть своим в этом прокуренном аду. Его недавнее падение — споткнувшаяся нога, опрокинутая кружка, насмешливые ухмылки ковбоев — всё ещё жгло его, как свежий ожог, а теперь слова Дока о молоке повисли в воздухе, как граната с выдернутой чекой. Он чувствовал, как взгляды ковбоев, бармена, женщины у стойки впиваются в него, и его пальцы инстинктивно потянулись к шляпе, натягивая её ниже, как будто она могла спрятать его от этого кошмара.

Док стоял у стойки, его эксцентричный костюм — чёрный пиджак, белая рубашка, жилет с серебряной цепочкой и яркий шейный платок — выделял его в прокуренном полумраке, как маяк в бурю. Пыль оседала на его одежде, но он держался с достоинством, как человек, который знает, что играет с огнём, и наслаждается этим. Его лицо, покрытое грязью, оставалось спокойным, а глаза, обычно горящие одержимостью, теперь сузились, как у шахматиста, просчитывающего ходы. Очки, сползшие на кончик носа, отражали свет ламп, а рука в кармане сжимала импульсный нейтрализатор, готовый к любому повороту событий. Его заказ молока, произнесённый с лёгкой, почти провокационной улыбкой, был не ошибкой, а ходом — дерзким, рассчитанным, чтобы встряхнуть этот улей и посмотреть, кто заговорит первым. Он чувствовал взгляды, но они скользили по нему, как по диковинке, а не угрозе, и это давало ему преимущество.

Бармен, которого местные звали Сэм, был коренастым мужчиной с широкими плечами и руками, которые могли согнуть подкову. Его лицо, обветренное и суровое, пересекал старый шрам, тянувшийся от левой брови к щеке, как напоминание о старой драке или дуэли. Густые усы, тёмные с проседью, шевелились, как живые, когда он говорил, а глаза, холодные и цепкие, как у ястреба, буравили Дока, пытаясь раскусить его. Его рубашка, некогда белая, пожелтела от пота и пыли, а кожаный фартук, завязанный на талии, был заляпан пятнами виски и пива. Его рука, сжимавшая грязную тряпку, замерла на стойке, а другая, скрытая под прилавком, возможно, лежала на рукояти спрятанного револьвера. Слова Дока о молоке ударили его, как пощёчина, и его усы дрогнули, а брови поползли вверх, как будто он не верил своим ушам.

Салун на мгновение замер, как будто кто-то нажал на паузу. Гомон голосов стих, звон кружек оборвался, а пианист, худой старик с сальными волосами, застыл, его пальцы повисли над клавишами, издав одинокий, диссонансный аккорд, который эхом отозвался в тишине. Ковбои за столами, обветренные и бородатые, в широкополых шляпах и потёртых жилетах, повернули головы, их глаза, прищуренные и насмешливые, впились в Дока и Марти. Один из них, со шрамом через бровь, сидевший за ближайшим столом, откинулся на стуле, его губы растянулись в кривой ухмылке, обнажив желтоватые зубы. Его рука, сжимавшая карты, расслабилась, а другая легла на револьвер, висевший на поясе, как будто он ждал повода. Женщина в ярком платье у стойки, с размазанным макияжем и усталыми глазами, хмыкнула, её подруга рассмеялась, но их смех был натянутым, как будто они боялись, что эта шутка закончится кровью.

Сэм выпрямился, его широкие плечи напряглись, а голос, хриплый и низкий, как скрип телеги, прорезал тишину, пропитанный подозрением и насмешкой. Его глаза сузились, а усы шевельнулись, как будто он сдерживал смех или ярость.

— Молока? — переспросил он, его брови сдвинулись, а губы скривились в недоверчивой усмешке.

— Ты что, приятель, в церковь зашёл? Это салун, а не коровник. — Он кивнул на полки за спиной, где стояли бутылки с виски, ромом и текилой, их стекло поблёскивало в свете ламп.

— Виски, ром, или вали отсюда. — Его взгляд скользнул к Марти, стоявшему позади, как будто он ждал, что тот объяснит странность своего спутника.

Марти почувствовал, как кровь прилила к щекам, его неловкость вспыхнула с новой силой, и он сглотнул, его горло пересохло. Он шагнул ближе к Доку, его рука инстинктивно потянулась к стабилизатору, но он заставил себя опустить её. Его голос, хриплый и дрожащий, был едва слышен, пропитан паникой и сарказмом, который помогал ему держаться.

— Док, ты что, с ума сошёл? — прошипел он, стараясь не привлекать ещё больше внимания.

— Молоко?! Мы и так как клоуны, а ты делаешь нас посмешищем! — Его глаза метнулись к Сэму, чей взгляд теперь буравил их обоих, и он нервно поправил шляпу, натягивая её ниже.